Медичи. Владыки Флоренции: читать начало книги онлайн

– Видите ли, ваша милость… – снова принялся за свое Альбицци, – то, что Козимо Медичи собирается с помощью Флорентийского собора поспособствовать объединению церквей, дабы заручиться поддержкой Евгения IV, является фактом; а понтифик, даже несмотря на последние разногласия с Базельским собором и императором Сигизмундом Люксембургским, стремительно завоевывает влияние и поддержку. Придет день, когда папа вернется в Вечный город, – сие всего лишь вопрос времени, – и дружба, связывающая его с Медичи, окажется еще более губительной для вас. Потому я позволю себе посоветовать вам нанести удар сейчас, пока еще они не достигли того положения, когда с ними уже будет нельзя справиться.

Ринальдо произнес свою тираду, тщательно подбирая слова, – за последние годы он научился взвешивать каждую фразу, которую собирался произнести. Или, во всяком случае, надеялся, что научился. Человеку, который так давно ведет жизнь изгнанника и заговорщика, непозволительно выказывать пренебрежительное отношение к тому, кто предоставляет ему кров. Долгие годы ожидания не сломили Ринальдо, однако дерзости и нахальства в нем поубавилось, и потому теперь его требования более походили на мольбы простого смертного. Он не оставил мечты вернуться во Флоренцию, однако ежечасное плетение интриг, требовавшее выдержки и спокойствия паука, затаившегося в ожидании своей жертвы, до крайности изматывало его. Он устал и был близок к отчаянию. Чем больше он старался ухватить свою мечту, тем больше ему казалось, что она ускользает от него и руки его сжимают воздух. Даже взгляд Ринальдо – когда-то твердый, вызывающий – переменился, сделался безжизненным и унылым.

– Дорогой мой Альбицци, – неожиданно спокойно произнес герцог, – хотите верьте, хотите нет, высказанные вами опасения беспокоят меня не меньше вашего. Посему, полагаю, вы будете довольны узнать, что ваш час наконец пробил. Вы возьмете реванш за ваше поражение, можете в этом не сомневаться; однако вам не должно забывать, кому вы обязаны служить верой и правдой и быть благодарным. За эти годы вы научились сдержанности. Я помню, как вы приехали сюда с поджатым хвостом и при этом изрекали на каждом шагу нравоучения. Признаюсь, что ваше теперешнее поведение кажется мне более подобающим. И тем не менее ежели вы… а также вы, Пиччинино, полагаете, что вам дозволено диктовать мне, как и когда атаковать, – вы крупно ошибаетесь. Решение остается за мной всегда и при любых обстоятельствах. И я, герцог Миланский, имею сообщить вам следующее, – сию кампанию должно продумать и подготовить в малейших деталях, не оставляя ничего на волю случая: именно это позволяло мне давать отпор врагам, а и нередко одерживать над ними верх. Потому сейчас я приказываю капитану моего войска объединиться с Джанфранческо Гонзагой и направиться в Венето, дабы выступить против Гаттамелаты и Бартоломео Коллеони и остановить наконец Венецию, которая слишком продвинулась вглубь прилегающей к побережью территории. После же, капитан, приказываю вам пересечь реку По и идти на Флоренцию. Я желаю, чтобы вы – вместе с Альбицци и всеми теми, кого удастся собрать Ринальдо, – взяли город. Разумеется, мой дорогой Шварц, сказанное касается и вас тоже. Понимаю, сию же минуту сделать этого не получится, и именно поэтому вам следует незамедлительно приступить к осуществлению плана.

Швейцарский наемник молча кивнул.

– Понадобятся деньги, мой господин, – заметил Пиччинино.

– Капитан, что касается денег, у вас их предостаточно. Удовлетворяйте аппетиты ваших людей добычей – трофеями, которыми наверняка сможете поживиться. Грабьте, насилуйте, убивайте – желаю, чтобы, заслышав ваше имя, люди дрожали от ужаса. Кое-кто некоторое время назад посоветовал мне проявлять сострадание к побежденным, однако такая стратегия не по мне: я верю в страх и вытекающее из него уважение и предпочитаю, чтобы меня боялись, нежели относились со снисхождением.

Ответ не очень-то пришелся по вкусу Пиччинино. Он надеялся вытрясти из Висконти хоть немного дукатов, а потому попытался настоять на своем.

– Разумеется, вы правы, мой господин. Однако же, с другой стороны, солдаты устали. Зима выдалась холодная, поля и реки замерзли. Я уже не говорю о несметном числе происходящих из этого трудностей: дороги находятся в таком состоянии, что перевозка припасов для войска оказывается крайне затруднительной или даже, осмелюсь сказать, вовсе невозможной. Мои люди жестоко страдают от болезней и лишений в зимних лагерях Ривьеры-ди-Сало, однако, несмотря на это, сражаются, препятствуя продвижению венецианской флотилии. Мне нужно дать им хотя бы что-то. Обеспечить весомый аргумент, ради которого имеет смысл идти вперед. К несчастью, бездействие убивает их более, чем холод. Посему прошу вас, помогите мне. В противном случае я за них не отвечаю.

Филиппо Мария недовольно фыркнул, не в силах скрыть раздражение. Его люди делались все более алчными и продолжали опустошать и так порядком истощившуюся казну. С другой стороны, он знал, что ежели кто-то и пытался удовлетворить жажду наживы военными трофеями, так это Пиччинино. И потому просьба его, по всей видимости, имела основания. И то, что положение именно такое, каким он его описал, тоже казалось правдоподобным.

Желая окончательно удостовериться в этом, Висконти обратился к Шварцу.

– И вы тоже, Райнхардт… Вы тоже подтверждаете то, что говорит мой заслуженный капитан?

Конечно, недоверие герцога к Пиччинино, который сражался под знаменами с его гербом, выглядело странным. С другой стороны, все знали, что Филиппо Мария снедаем подозрениями и страхами, что его предадут. Он уже давно жил за замками и засовами, почти что забаррикадировавшись, в крепости Порта-Джоя и покидал ее крайне редко. Подозревающий всех и вся Висконти окружил себя плотной сетью шпионов и соглядатаев, которым велел наблюдать за своими приближенными, так что временами случалось, что одни следили за другими, о чем герцог иногда пробалтывался по неосторожности. Все доносили на всех. Одним из излюбленных времяпрепровождений Висконти было, запершись в башне, вести долгие беседы со своими соглядатаями и выслушивать подробные отчеты о том, чем занимались его приближенные в то время, когда им полагалось служить своему господину. Взобраться на крутую вершину его немногих, покрытых завесой тайны предпочтений удавалось далеко не всякому, и все же каждый стремился взойти на нее, пытаясь показать себя преданнее и сговорчивее других. Именно таким Филиппо Мария более всего не доверял.

За время пребывания при дворе герцога Шварц уяснил, что наилучший способ выбраться живым из этой паутины маний и навязчивых идей – это говорить прямо и простыми словами именно то, что думаешь, поскольку сама мысль обмануть этого человека казалась ему невероятной.

– По моему мнению, ваша милость, с тем, что говорит мой капитан, дьявольски трудно поспорить. Я не припомню более суровой зимы, чем эта; и тех из наших людей, кого не ранили и не убили в последних боях венецианцы, теперь добивают холод и снег. Спору нет, они солдаты и знают, на что идут, однако вынужденное бездействие, виной чему стали неожиданно сильные заморозки, и вытекающее из этого отсутствие денег подвергают тяжкому испытанию их боевой дух. По правде говоря, я боюсь, что, несмотря на авторитет и влияние, которым пользуется капитан, значительная часть отряда может покинуть ряды вашей милости.

– Ради всего святого, Райнхардт, они всего лишь наемники, неужели мы не сумеем набрать новых! – гневно рявкнул герцог Миланский.

– Конечно, ваше превосходительство, вы совершенно правы, однако замечу, если позволите: не думайте, что найти замену – простое и само собой разумеющееся дело: с приходом новых людей правила и порядки, сложившиеся в отряде, нарушатся, и наладить их заново мне представляется затруднительным. Потому полагаю, что лучший способ, дабы получить много больше завтра, – это дать хоть что-то сегодня.

– Проклятье, будь по-вашему! Вам выдадут пять тысяч дукатов – разогнать это уныние и поднять боевой дух, но ни одним золотым больше! И учтите, снег или не снег, я желаю, чтоб вы как можно скорее выступили в направлении Вероны и Соаве: нужно прогнать из лагуны этих проклятых венецианцев. После чего ваша цель – Флоренция, все понятно? Да, вот еще, возьмите с собой Ринальдо дельи Альбицци, коли ему так не терпится покинуть сей замок! Полагаю, немного поразмяться в сражениях перед тем, как победно войти в свой город, пойдет ему только на пользу. Все понятно? А теперь вон! Все трое! – загремел на весь зал герцог, который не мог дождаться минуты, когда избавится наконец от этих трех пиявок.

Альбицци, Пиччинино и Шварц поклонились и, не осмелившись вымолвить ни слова, вышли.

Оказавшись за дверью, Шварц сразу направился в ту сторону, где находились апартаменты Лауры Риччи, а Никколо и Ринальдо, укрывшись в небольшой нише неподалеку от входа в зал, остались секретничать.

Чтобы попасть в восточное крыло, где обитала та, что стала личной отравительницей герцога, Райнхардту пришлось спуститься по лестнице и пройти через главный двор; и все это время его одолевали мрачные мысли.

С того самого дня, как их господином стал Филиппо Мария Висконти, минуты, проведенные с Лаурой, делались все более редкими и в некотором смысле горькими. Секрет, который так давно носил в себе Райнхардт и которым он ни с кем никогда не делился, казалось, вот-вот готов был сорваться с его губ.

Шварц не мог объяснить, что им двигало, не сумел бы сказать, почему именно сейчас. Возможно, причина крылась в том, что он слишком долго хранил эту тайну и, несмотря на то что не хотел в этом признаться, в самом деле дорожил Лаурой.

Как иначе объяснить то, что он, рискуя жизнью, вызволил ее из мрачной тюрьмы Поцци? Однако не понимал, почему не сбежал с ней. В некотором смысле ему казалось, что он сделался пленником того себя, каким стал. Райнхардт ненавидел ремесло наемного солдата, однако ничего другого не умел, да и, в общем-то, не вошла Лаура в его сердце настолько, чтобы он решился бросить все и посвятить себя только ей.

А может, он был всего лишь трусом?

Или же в глубине души считал, что не заслуживает счастья. Ведь то, что забыться, чувствовать себя радостным и спокойным ему удавалось только с одной-женщиной, не вызывало ни малейших сомнений.

Однако столь жестокой была эта внутренняя борьба между необходимостью поделиться и страхом ранить Лауру, что Шварц рвался в бой и искал сражений с одной лишь целью – иметь достойный предлог, чтобы не встречаться с ней или делать это как можно реже, несмотря на то что сердце его кровоточило. И все же не мог позволить, чтобы мучительный секрет, хранящийся в самом потаенном уголке его души, причинил ей страдания. Думал, ему удалось стереть из памяти те страшные воспоминания, однако спустя годы – может, из-за особенной жестокости последних сражений – они вдруг вновь нахлынули: острые и болезненные, извлекая из небытия все, что казалось давно похороненным; прошлое, словно призрак, неотступно преследовало его, не давая покоя его израненной душе.

Дни Шварца теперь сделались мрачными и однообразными, встречи с Лаурой – все более редкими; минуты поблекшей страсти превратились в тоскливое ожидание неизбежного конца.

В некотором смысле ему казалось, что коварное время просто выжидало, готовило объяснение, которое рано или поздно должно было меж ними произойти. Может, даже нынче вечером.

С того самого дня, когда Лаура прибыла ко двору Висконти и узнала, какое будущее ее ожидает, она безропотно приняла то, что уготовила ей жизнь; да и, собственно говоря, новостью это для нее не являлось. Но вопреки всему – делавшимся все мрачней и безрадостней будням, тягостным ожиданиям редких минут близости – со временем она стала нуждаться в Райнхардте, как в воздухе.

Теперь, когда они встречались, та его буйная часть, которую ему и раньше с трудом удавалось сдерживать, вырывалась наружу: точно так, как в ту ночь, много лет назад.