Выдают ее только внутри цеха, при входе. Заодно я хотел спросить у тамошних обитателей, что за ленты пропали у Дрейка и стоят ли они того, чтобы ради них сталкивать человека с мостика. Восс опять вызвался меня проводить.
Сборочный цех бортовой электроники прятался в глубине здания без окон, за чередой дверей с кодовыми замками. Перед входом стоял шлюз-тамбур, тесная камера с решетчатым полом и рядами форсунок по стенам.
— Костюм, — сказал Восс, протягивая мне сложенный белый комплект. — Халат, шапочка, бахилы и перчатки. Бороды у вас нет, маску можно не надевать, но волосы уберите целиком. Одна ресница на плате и блок пойдет в брак.
Я оделся. Восс придирчиво оглядел меня, заправил выбившуюся у меня прядь под шапочку и нажал кнопку.
Двери шлюза сомкнулись, из форсунок ударил воздух, сильными, хлесткими струями со всех сторон, сдувая пыль. Гул стоял такой, что говорить стало невозможно. Секунд через двадцать поток стих, вторая дверь отошла и мы шагнули внутрь.
За порогом воздух изменился. Сухой, прохладный, без единого запаха, отфильтрованный до стерильной пустоты.
Под потолком гудели кондиционеры и фильтры, поддерживая давление чуть выше уличного, чтобы пыль не затягивало извне. Свет лился ровный, белый, без теней.
Вдоль длинных столов, склонившись над микроскопами, рядами сидели женщины в белом, одинаковые, как сестры, только руки двигались.
— Тут собирают память, — сказал Восс вполголоса. — Ту, что понесет коды на орбиту.
Я подошел к ближнему столу. Монтажница, немолодая женщина с усталыми глазами над маской, отодвинулась, давая мне взглянуть в окуляр.
Под микроскопом лежало то, что глазом виделось серым квадратиком в ноготь величиной, а в увеличении обернулось решеткой из тончайших проволочек. На каждом пересечении сидело крохотное ферритовое кольцо, чуть больше макового зерна, темное и блестящее.
— Магнитная память на ферритовых сердечниках, — пояснил Восс. — Каждое кольцо один бит. Ноль или единица, смотря куда намагничено. Сквозь каждое продето по нескольку проводов, тоньше человеческого волоса. Их продевают вручную, под микроскопом, иглой. Машина такое не умеет.
— Вручную? — Я оторвался от окуляра. — Всю память?
— Всю. — Он кивнул на ряды склоненных спин. — Тысячи колец в блоке, десятки тысяч продеваний. Одна женщина шьет один блок неделями. Ошиблась в одном кольце, продела не туда — и весь блок насмарку, начинай сначала. Их так и зовут между собой, вязальщицы. — В его сухом голосе мелькнуло что-то похожее на уважение. — На этих пальцах, агент Митчелл, держится вся американская космонавтика. О них не пишут в газетах, а зря.
Я смотрел, как игла в руке монтажницы ныряет сквозь очередное кольцо. Точное, выверенное движение, повторенное, должно быть, миллион раз.
— А коды? — спросил я. — Как сюда попадают полетные коды?
— Программу пишут и отлаживают на большой машине, — сказал Восс. — Потом переносят сюда, в эту память, прошивают, кольцо за кольцом, вот этими руками. То, что вшито в сердечники, стереть уже нельзя, память постоянная. Но параллельно коды держат и на магнитной ленте, для правки, дублей и загрузки в наземные стенды. — Он помолчал. — Вот эти ленты и пропали из сейфа Дрейка. Оригиналы. С них шьют память и гоняют испытания. Без них мы не то что летать, проверить ничего не сможем перед пуском.
— То есть тот, кто взял ленты, взял ключ ко всей системе.
— К самой сердцевине, — сказал Восс.
Мы отошли от стола.
— Покажите обувь, — сказал я. — Ту, что тут выдают.
Восс подвел меня к стеллажу у шлюза, где рядами стояли белые ботинки на мягкой подошве. Я перевернул один, поднес к свету.
Мелкая частая насечка, ровные поперечные полосы, гладкая пятка, рисунок в точности лег на зарисовку в моем блокноте. Та самая подошва, чей отпечаток остался наверху, под навесом, в ста тридцати футах над бетоном.
Я сверил, кивнул и вернул ботинок на полку.
— Совпадает? — тихо спросил Восс.
— Полностью.
Мы отошли к торцу цеха, где за стеклянной перегородкой располагался стол начальника участка. Тот поднялся навстречу, сухощавый, дерганый человек по фамилии Оделл, с воспаленными от недосыпа глазами.
Восс представил меня, и Оделл сразу занервничал, будто я пришел за ним.
— Мне нужно узнать про Дрейка, — сказал я. — Каким он был на работе.
— Это Дрейк? — Оделл потер переносицу. — Дотошным. До занудства. Проверял за всеми по три раза, никому не верил на слово. С ним было тяжело работать, врать не стану. Наживал врагов на ровном месте. — Он спохватился. — Но специалист от бога, этого не отнять. Систему знал до последнего провода.