— Это я сдулся? Давай плоский камень. Сейчас погляжу, чего твоя лошадиная сила стоит.
Нашли подходящий валун, накрыли его сложенной телогрейкой — чтоб локтям не больно. Уселись друг против друга, сцепились ладонями. Лапа у Гнатюка была шире, зато у Гурьева жилистей, вся в верёвках мышц. Вокруг тут же столпились, загомонили, обрадовавшись зрелищу.
— Ставлю кисет на Тараса! — объявил Колька. — Он ездовой, он быки за рога ворочает.
— А я на Антона плитку трофейную, — заявил Калюжный. — Охотник двужильный.
— Принято! Кто ещё?
— Готовы? — спросил Дзагоев, который тоже подошёл поглядеть, посмеиваясь в усы. — Начали.
Сцепились. Поднатужились. Сперва не шло ни туда ни сюда — руки дрожали, налились, лица побагровели. Гнатюк засопел, как кузнечный мех, надавил — Гурьева руку повело книзу, на палец, на два.
— Тарас! Тарас давай!
— Антоха, не спи!
Гурьев зарычал сквозь зубы, упёрся, выгнул спину — и отыграл назад. Руки снова встали посредине, ходуном ходят. Жилы на шее у обоих повздувались, выступил пот.
— Силён, медведь, — прохрипел Гнатюк. — А всё одно дожму.
— Дожмёшь ты… в следующей жизни, — выдохнул Гурьев.
Возились долго, к общему восторгу. А кончилось внезапно: Гнатюк поднажал в последний раз, всем своим бычьим весом, и припечатал Гурьеву кисть к камню. Народ взвыл — половина радостно, половина горестно.
— Кисет гони! — заорал Колька.
— Так нечестно, — отдувался Гурьев, тряся отдавленной рукой. — Я с дороги, выдохся. Вот отдышимся — переборемся, тогда поглядим.
— Слыхали отговорку? — хохотал Гнатюк, довольный, как слон. — Завсегда так: проиграл — значит, с дороги. Плитку, товарищ лейтенант.
Петро со вздохом полез за трофейным шоколадом. Посмеялись, тут же разделили и умяли выигрыш, погалдели, и словно снег вокруг перестал быть холодным. Дзагоев дал десять минут на это веселье и повел нас дальше.
К старому аулу мы вышли под вечер. Он лепился к склону над ущельем — десятка два каменных саклей, серых, слепых, с провалившимися кое-где кровлями. И башня. Высокая, четырёхгранная, сложенная из дикого камня, она торчала над аулом, как обломанный зуб — верхушка осыпалась, в боку зияла рваная дыра.
— Пусто, — заявил Поляков, озираясь. — Бросили, что ли?
— Бросили, — кивнул Дзагоев.
Он шёл по мёртвой улочке медленно, и лицо у него было не такое, как всегда.
— Давно, — продолжил он. — Народ вниз спустился, в долины, ещё до войны. А раньше тут жили. Крепко жили.
Он остановился у башни, тронул ладонью щербатый камень.
— Видишь дыру? Это не время. Это пушка. Царская, — он помолчал. — Деды наши тут против войска царева бились. При Шамиле ещё. Заперлись в башне, лестницы убрали — её ж так строили, чтоб снизу не взять, вход высоко, на верёвках поднимались. Долго держались. А потом подвезли пушку, и всё. Камень — он против человека крепок, а против пушки нет.
— И что, всех? — тихо спросил Поляков.
— Кого побили, кто ушёл. Род пресёкся, — Дзагоев похлопал по камню, как по плечу старого знакомого. — Вот тебе и наука, конопатый. Любую крепость можно взять, была бы пушка да терпение. Запомни. Может, пригодится.
А Хасанов меж тем отошёл к крайней сакле и вдруг присвистнул негромко.
— Командир. Сюда глянь.
Я подошёл. У стены, в затишке, чернело кострище. Хасанов поворошил золу носком сапога — холодная, но не старая. Рядом валялись пара немецких окурков, смятая жестянка из-под консервов с чужими буквами.
— Дня три-четыре, — сказал Хасанов. — Стояли тут. Не наши, ясно.