Собрали оружие, патроны, гранаты, жратву, документы, блокнот — и ушли наверх, радуясь тому, что отделались даже не легким испугом, а четырьмя патронами на троих.
Блокнот я, как полагается, отнес Дзагоеву. Тот повертел, полистал, хмыкнул и вызвал штабного переводчика. Переводчик пробежал глазами пару страниц, поморщился и махнул рукой:
— Личное. Дневник. Про любовь да про погоду. Военного — ничего. Забирай, капитан, на самокрутки сгодится.
На самокрутки пустили не сразу — вечером, у очага, блокнот пошёл по рукам как трофей-потеха, и читать вслух усадили Льва, который знал немецкий. Мужики расселись вокруг, придвинулись к огню. Лев надел очки, раскрыл блокнот и повёл — переводя с листа, неторопливо.
— «…Третий день идёт снег. Здесь, в горах, он совсем не такой, как у нас в Тюрингии. Холодный и злой…».
— Это да, — вставил Гнатюк. — Это он верно подметил. Злой тут снег.
— «…Я так скучаю по моей Гретхен. По вечерам, когда стихает стрельба, я достаю её карточку и подолгу смотрю…».
— Ха! — хохотнул Гурьев. — Знал бы ты, фриц, как твоя Гретхен там без тебя скучает. С Карлом каким-нибудь. Они, бабы, ждать не любят.
Засмеялись.
— Цыц, дайте послушать, — шикнул кто-то.
— «…Кормят сносно. Вчера давали шоколад и эрзац-кофе. Но я мечтаю о настоящем мамином штоллене…»
— Зажрались, — заметил Колька, жуя кубик трофейной плитки. — Ниче, мы доедим.
— «…Вчера Дитрих, между двумя мелодиями на губной гармошке, рассказал мне, что нам повезло: мы служим в одном полку с самим Грубером. Это легендарный стрелок, настоящий профессионал, о нём говорят по всему фронту. Говорят, он бьёт без промаха с такого расстояния, на каком обычный человек и цели-то не разглядит…»
На секунду у огня стало тише. Журавлёв, до того лежавший молча, чуть приподнялся. Хасанов, сидевший с краю, перестал жевать.
— Видали мы этих профессионалов, — фыркнул Калюжный. — У каждого фрица в полку свой снайпер легендарный. А как до дела — бежит, портки теряет.
— Это да, — поддакнули вразнобой.
Лев перелистнул и повёл дальше:
— «…Завтра нас перебрасывают выше. Говорят, там совсем холодно. Надо не забыть надеть обе пары носков…»
— Дельный совет, — крякнул Гнатюк. — Хоть тут фриц голову включил.
— «…Если я не вернусь, пусть кто-нибудь передаст матери, что я думал о ней до последнего. И о Гретхен. Даже если она с Карлом…»
— Во! — обрадовался Гурьев. — И этот про Карла думает! Чуял, значит, кошка драная.
Грохнули так, что у очага аж пламя качнулось, а в саклю вбежал Федька:
— Обед готов, мужики! Котелки в зубы и погнали!
Глава 5
Через день Дзагоев поднял нас затемно.
— Идём наверх, — пояснил он, пока мы собирались. — Высоко. К снегам, на ледник. Не на дело — обвыкаться.
— Это как — обвыкаться? — не понял Колька.
— А так, — Дзагоев обвёл нас прищуренным глазом. — Кто высоты не нюхал, того она наверху сама и приберёт. Видали, как казах наш на пустом перевале сел? А там, на леднике, воздуха ещё вдвое меньше. Полезете необвыкшие — половина свалится, а егерь вас тёпленькими и возьмет. Так что сходим, походим, подышим. Заодно гляну тропу — немец тут скоро попрёт, надо знать, где он полезет.
Резон был железный. На большие перевалы нас рано или поздно погонят, и лучше, чтоб к тому дню зелень уже знала, что такое настоящая высота, а не выясняла это под пулями. И тропу разведать на будущее — дело не лишнее.
Собрались быстро. Дзагоев десять человек — часть моих, часть ротных, вторым командиром с функционалом проводника идет Гацоев. Зелень — Амана с Поляковым — тоже взяли: им как раз обвыкаться и надо.