– Хватит болтать. Это мешает.
«Хватит болтать» мог бы сказать и стоматолог. Камера хочет меня вылечить. Она стремится зафиксировать мое умирающее тело на бумаге и отдалить тем самым от смерти. Вспышка.
– Что ж, хватит.
Ксандер опускает камеру. Теперь его лицо очень похоже на мое.
Через несколько дней Ксандер зашел ко мне с камерой.
– Фотографии не получились. Тебя на них нет, – печально сказал он.
– Почему? Камера сломалась?
– С ней всё в порядке. Фон вышел просто замечательно. Но тебя на нем нет.
Некоторое время мы оба молчали.
– Вот что случается, когда ты не отдаешь себе отчет в том, что ты японка.
Я удивленно посмотрела на Ксандера.
– Ты правда считаешь, что у кожи есть цвет?
Ксандер улыбнулся.
– Конечно. Или ты думаешь, что цветом обладает только плоть?
– У плоти нет цвета. Цвет – это игра света на поверхности кожи. Сами люди бесцветны.
– Но свет играет по-разному на разной коже.
– И на разных людях, и в разные дни.
– Но у каждого свой голос…
– Голоса не существует. Это воздух, который проходит сквозь наши тела.
Ксандер опустил голову и призадумался. Затем взглянул на меня и спросил:
– Можно тебя накрасить?
Он начал пальцами растирать пудру по моему лицу, размазывая ее толстым слоем, пока все поры не оказались забиты и кожа не перестала дышать. Кисточкой он нарисовал тени вокруг моих глаз, как археолог, который аккуратно стирает пыль с обнаруженного глиняного черепка. Потом он нанес помаду цвета моих губ там, где был мой рот.
– Я покрашу твои волосы в черный.
– Зачем красить в черный черные волосы?
– Под вспышкой они седые, как у старухи.
– Просто не ставь вспышку.
– Без нее ничего не видно.
Когда Ксандер покрасил мне волосы, он нарисовал на моей щеке «х».
– В детстве я всегда отмечал буквой «х» всё, что мне было дорого, – сказал он и поцеловал отметку.
Ксандер поставил меня перед стеной и нажал на затвор, как на курок. Знак «х» проник в мою кожу, прервал игру света и словно распял на бумаге образ японки.