– Что это?
– Твоя детская одежда.
– Почему ты ее не выкинула? На них же чешуя… то есть плесень.
Мать никогда ничего не выбрасывала. Она постоянно повторяла, что те, кто вырос в годы войны, не могут ничего выбросить просто так.
Она взяла слюнявчик и нежно его погладила.
– Я тебя так и не отлучила от груди. Даже когда тебе было пять, при гостях ты плакала и хотела молока. Я не знала, куда деваться.
Но я не помнила материнскую грудь. Я задумалась, когда в последний раз дотрагивалась до ее тела.
– Я пошла к доктору за советом, но он рассмеялся и сказал: «Девочки грудное молоко не любят», – а ты, негодница, бросила в него ведерко, в котором было множество фарфоровых игрушек. Доктор страшно разозлился от боли и, как царь ада, Эмма, завопил: «Да я язык тебе оторву!».
Я этого совершенно не помнила.
В углу стояла ржавая птичья клетка. Внутри были разбросаны белые косточки – кажется, крысы, которая умерла десять лет назад.
– Это останки Кумы. Помнишь ее? – радостно сказала мать.
– Выброси их, пожалуйста.
– А что, если она вернется?
– Кто вернется? Я сюда больше не вернусь.
– Моя дочь вернется. Она станет успешной и приедет домой.
– Я всё равно не вернусь. А даже если вернусь, это буду не я.
– Кто ты?
– Ты о чем? Это же «я».
– Откуда у тебя эта привычка – постоянно повторять «я», «я», «я»…
Мать вдруг присела на корточки и заплакала.
– Но как мне еще себя называть?
– Кто тебя этому научил?
Она рыдала. Ее плач звучал как сломанная флейта.
– Мам, почему тебе не перестать думать о прошлом и подумать о будущем?
– Будущее – это когда?
– Если будешь плакать, у тебя чешуйки вырастут.
– Теперь я только жду смерти. У тебя есть работа, друзья, а я от всего этого отказалась, чтобы вырастить тебя.
Мать сжалась и выглядела так, будто скоро утонет в одежде.
– Мам, у меня больше нет работы.
– Но ты всегда так подробно пишешь о том, как работаешь, разве нет?