— Неужели весь день проехали? — спросил Мартен, поглядывая на бледную луну, начинающую всё отчётливее проявляться в небе.
— Надо ночлег организовать, — раздражённо бросила Веики.
— Что⁈ Надо ехать дальше! — возмутился крыс.
— Булька, Веики права, — произнёс мальчик. — Лошади надо отдохнуть.
— Надо ехать! — продолжал протестовать грызун.
— Ночью? — внезапно вклинился в разговор Тенгфен. — Господин Мартен прав, нам всем надо отдохнуть. А ехать ночью — плохая затея. И я тому пример. На меня напали бандиты, ограбили. К тому же тут кругом обрывы. Да и зверьё со счетов не стоит списывать.
Упоминание зверья и бездонных обрывов окончательно убедили всех не рисковать, а найти безопасное место и там переждать ночь.
И такое место вскоре обнаружилось. Среди серых, поросших мхом, скал обнаружилась небольшая расщелина, в которой можно было укрыться, развести огонь и в случае необходимости даже переждать дождь.
Путники распрягли лошадь и быстро начали обустраиваться. Тенгфен с Мартеном насобирали валежника и развели небольшой костерок. И только когда путники сели вокруг огня, они почувствовали, как сильно устали от продолжительного и изматывающего пути.
Ночь спустилась в расщелину быстро. Плотная, чёрная, она окутала округу и даже свет от костра не мог пробить её, словно уперевшись в стену.
Булька тут же уснул, едва расположившись в ногах Мартена. Следом засопел Тенгфен.
Веики ещё некоторое время задумчиво смотрела на языки пламени, размышляя о причинах, из-за которых путники теперь тут оказались. Мартен хотел заговорить с девочкой, но пока маялся в потугах найти подходящую тему, лисёнок задремала, уткнувшись носом в волосы. Как следует отругав себя за мнительность, Мартен тоже лёг.
Но сон упорно не шёл.
Мальчик ворочался с одного бока на другой, думая обо всём на свете сразу и ни о чём конкретно. Усталость душила, сдавливала мышцы, но что-то не давало расслабиться и отдохнуть. Мысли? Да, наверное, они. А ещё вопросы. Тысячи вопросов, ответов на которые не было.
В очередной раз перевернувшись на другой бок, мальчик вдруг начал медленно проваливаться в мягкое тепло дремоты.
Раскинув широкие кожистые крылья, к лежащему бесшумно метнулась черная тень, но Мартен её уже не видел — он крепко спал.
Уперев руки в широкий пояс из обычной холщовой ткани, Уэн стоял на перевёрнутой телеге и смотрел на собравшихся. Цепкие чёрные глаза, едва пробившиеся усы, рубленый лоб, острые скулы. Детская наивность и чистота ещё не полностью выветрились с лица Уэна, но уже начала преобладать резкость черт, стала заметна каменная грубость, присущая мужчинам и воинам.
Грудь парня сжимал яростный восторг, восторг первой действительно настоящей победы. Первой, но не последней. Время пришло. Его время. Всё сейчас благоприятствует успеху, а значит всё задуманное получится и всё сделанное до этого момента, в том числе и его отцом, было сделано не зря.
Столпившийся народ внимал каждому слову парня и на каждую фразу реагировал одобрительными возгласами. Все присутствовавшие чувствовали невероятную мощь происходящего, такую, что казалось ещё чуть-чуть и побегут среди толпы искры.
Недовольство зрело давно. Словно чирей на заднице, оно воспалилось и вспухло, но никто не мог, — или не хотел, — лечить его, решив видимо, что всё пройдёт и так. Не прошло. С каждым годом оно становилось только больше, больше и больше. А теперь, едва Император забеспокоился, решив посмотреть, что же всё-таки там происходит и раздвинул одежды дабы узреть, как этот нарыв не выдержал, с треском лопнул и потёк.
Но, тем не менее, вместе с новой болью, прорыв этот принёс ещё и облегчение. Злость и ярость, копившиеся множество времени, ушли, уступая месту триумфу.
Нельзя останавливаться — это Уэн знал точно. Ни в коем случае нельзя. Этот нарыв пройдёт, излечится, ведь гной весь вышел. Зарубцуется. Но будут и другие нарывы. Гораздо больнее и горячее. И излечить их на поздних сроках будет не так легко, а может и вообще невозможно. Значит пора действовать прямо сейчас.
Уэн вдохнул пьянящего воздуха, чувствуя, как аромат трав и свежей пролитой крови кружит голову, и начал говорить.
— Когда они позорно сдались врагам и подписали Договор о Перемирии, обесценив тем самым жертвы тысяч людей, наших братьев и сестёр, отцов и матерей, которые стояли до конца, не жалея собственных жизней — мы покорно молчали, потому что боялись.
Толпа крестьян, вооружённых кто чем — вилами, копалками, граблями, — одобрительно закивала головами.
— Когда они повысили земельный налог для земледельцев и задушили поборами простой народ, не смотря даже на то, что у нас и так не было денег, ведь каждый медяк уходил на покупку семян у них же — мы покорно молчали, потому что боялись.
Ещё больше одобрения зазвучало в ответных голосах крестьян.
— Когда лихорадка стала косить наш скот, и пришёл голод, они не помогли нам, — мы промолчали, потому что боялись их гнева.
Уэн глянул в сторону коровника, где и произошёл тот самый «прорыв» чирья. Поильный ров вокруг стены коровника обмелел, оплыл, зарос мясистой осокой, тростником, кувшинками. Изредка гладь воды рассекали, подняв над поверхностью треугольные головы, мирные водяные ужи, охотящиеся за лягушками. Ров уже давно не использовали для его первоначальных целей, приспособив для этого небольшой ручеёк, протекающий южнее деревни — так и удобнее и меньше мороки. Во рву, спинами вверх, лежала вся императорская стража. Покойников набралось с полсотни.
— Когда они пришли за нами и нашими детьми, отправив свои войска — вооружённых до зубов солдат, — на нас, простых бедняков, ничего, кроме сохи в своей жизни не державших, — мы молчать не стали!