Так что, когда я узнал, что с саксонским корпусом, который в рамках союзных отношений все же прислал Август II, ну и чтобы не платить по долгам, которые я ему все время предъявляю… мне кажется, что именно это главная причина, почему тут саксонцы и немного поляков… Узнал, что прибыл Фридрих Август, обрадовался. Есть у этого человека немало слабых мест, способных усилить в будущем Россию.
— Ваше Величество, я также безмерно счастлив лицезреть вас, — учтиво, но с легкой заминкой ответил Фридрих Август, поправляя кружевной жабо. — Но позвольте узнать… в чем же кроется причина столь бурной радости при встрече со мной?
В общении с сильными мира сего — или с теми, кому только предстояло примерить корону, — я давно научился читать между строк. Опыт обеих моих жизней стал здесь великолепным подспорьем. Я безошибочно улавливал в его голосе эти тонкие нотки настороженности и скрытой тревоги. Он уже понимает, что все неспроста и его будут играть.
Важно еще дать понять этому молодому мужчине, что если и не я «играть» его буду, то это обязательно сделают другие. Фридрих Август — это не та фигура, которая может самостоятельно решать, что делать. Так что лучше уж я буду его аккуратно подвигать в нужном мне направлении, чем кто иной, но топорно. А ласково вербовать Фридриха Августа не получится, я не позволю.
— Не думайте, принц, что моя радость продиктована исключительно прагматичным расчетом, — я с улыбкой указал ему на кресло, — и вызвана лишь тем, что вы привели с собой два превосходных драгунских полка, саксонскую пехоту, великолепную легкую полевую артиллерию и полк кирасир. И тем, что, пусть неофициально, но де-факто, именно вы сейчас являетесь командующим польско-саксонским войском, которое прибыло в рамках нашего союза на помощь, чтобы окончательно решить «турецкий вопрос». Вы мне симпатичны и как человек. Нам предстоит с вами жить… ну или с моим наследником. И лучше уж заручится правилась общежития загодя.
Его отец, Август II Сильный — политический игрок, которого я не мог назвать ни преданным другом, ни заклятым врагом — и не друг и не враг, а так… Он в последнее время сильно сдал. Даже дамочек меняет не чаще, чем раз в неделю.
Легендарная физическая мощь уходила, и теперь старый интриган бросал все ресурсы на то, чтобы удержать польский престол для своего отпрыска. Единственного признанного сына, несмотря на то, что бастардов там… более двух сотен. И еще только один бастард признан сыном, это Борька-зятек.
Признаться честно, оценивая ситуацию холодно и рационально, я до сих пор не мог до конца понять, на кой черт этому саксонскому семейству сдалась эта беспокойная, вечно бунтующая шляхетская вольница. Чего они за Польшу держатся так цепко, порой даже проглатывая унижения от Сейма.
Тем более что в самой протестантской Саксонии подданные так и не переварили демарш своего наследника: принц внезапно взял и перешел в католичество. Мотив был прозрачен — только ревностный католик мог возложить на себя корону Польши. Но подобное пренебрежение верой даже в наши циничные времена не вызывало уважения. Да, Европа стала чуть более толерантной после кровавой мясорубки Тридцатилетней войны, когда католики и протестанты резали друг друга тысячами, но менять Бога ради трона… Это оставляло неприятный душок.
— Давайте начистоту, Фридрих Август, — я налил в кубки легкого вина. — Уверен, что по дороге сюда вы, человек просвещенный, тонко чувствующий искусство, не раз ловили себя на мысли, что встретите в Киеве дикого варвара. Этакого степного медведя, не способного отличить мазок Рембрандта от кисти Рубенса. Ведь в последний раз мы виделись с вами очень давно, вначале Северной войны. Вы тогда были весьма молоды… четыре или пять лет вам было. Но я хочу сразу расставить точки. Я вижу перед собой будущего короля Речи Посполитой. Если мы договоримся прямо здесь и сейчас, то вы — король.
В большой политике людей порой нужно шокировать откровенностью. И сейчас я применил этот прием против единственного законного наследника Августа Второго. Точнее, против того, кто имел неоспоримое право наследования. Был ведь еще и Мориц Саксонский — нынешний мой зять.
В свое время ловкому дипломату Борису Куракину удалось выбить бумагу, где Август де-юре признавал Морица своей кровью. И хотя в том документе не было откровенно написано слово «бастард», весь его тон говорил о том, что статус Морица не идет ни в какое сравнение со статусом человека, сидящего сейчас передо мной.
Но шокировали и меня. Причем, если я делал это сознательно, выстраивая линию разговора с Фридрихом Августом тщательно и выверенно, то он показал… Политика для этого человека, как и судьба Польши ничего не стоят. Вернее, столь мало, то он готов был бы совершить обмен: Речь Посполитая, скажем так… на Сикстинскую Капеллу.
— Я наслышан, Ваше Величество, что ваша супруга — еще даже до того, как официально стала оной, — через своих доверенных лиц скупила в Европе практически всё, что представляло хоть какую-то художественную ценность! — горячился Фридрих Август, явно считая именно этот вопрос самым насущным на нашей встрече. — Конечно, у саксонского двора никогда не будет столько средств, чтобы соревноваться с вами в аукционных баталиях. Но оставьте хоть что-то и для меня! Как же я смогу пополнить свою скромную коллекцию, когда все торговцы антиквариатом усвоили одно: стоит привезти полотно признанного мастера или редкую книгу, и русские обязательно купят ее за любые деньги!
Этот человек был бесконечно далек от суровой политики, а от военных дел — еще дальше. Главной целью и подлинной страстью его жизни, как мне уже докладывала тайная канцелярия, являлось изящное искусство. Он самозабвенно собирал свою коллекцию: редкие образцы живописи, античные статуи, изысканные ювелирные изделия.
Вот только финансовые реалии наследника саксонского курфюрста разительно отличались от тех колоссальных сумм, которыми мог спокойно оперировать, к примеру, мой наследник Петр Алексеевич. Большинство европейских дворов жили весьма скромно. Было бы иначе и те войска, что прибыли ко мне для усиления от Августа, не составляли бы как бы не четверть всех сил, которыми обладает польский король и одновременно саксонский курфюрст.
И, глядя на сидящего передо мной принца, я всё больше укреплялся в мысли: корону Речи Посполитой он жаждет получить прежде всего ради того, чтобы расширить финансовые возможности для своих эстетических изысканий, а вовсе не для того, чтобы утруждать себя дипломатией и нудным управлением.
— Я безмерно благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вы соблаговолили предоставить мне подробный реестр тех замечательных картин, которые скупила по всей Европе ваша супруга, — тем временем с придыханием добавил он.
Я мысленно усмехнулся. А ведь в самом начале нашей беседы из моих уст прозвучал даже не тонкий намек, а прямое, тяжеловесное предложение от лица императора Всероссийского. Я открыто заявил, что готов поддержать Фридриха Августа в его скорых претензиях на польский престол. Я собирался с холодным расчетом обсудить именно это. Как и то, какие конкретные территориальные преференции получит Россия в Речи Посполитой, когда королем нашего извечного политического соперника станет вот этот увлеченный холстами молодой мужчина. А он всё о картинах…
Признаться, память из моей прошлой жизни услужливо подкидывала мне хрестоматийный портрет Августа III. И тот человек, что сейчас гостил в моей резиденции, был абсолютно, категорически не похож на то изображение, доступное мне в будущем. На том музейном холсте я помнил одутловатого, откровенно страдающего тяжелым ожирением монарха с обрюзгшим лицом — не с одним и даже не с двумя, а, наверное, с тремя тяжелыми подбородками. Сейчас же в кресле напротив сидел относительно стройный, подтянутый, явно не пренебрегающий физическими упражнениями мужчина, который был мало похож на себя же образца эдак через пятнадцать лет.
— Я думаю, принц, что моя супруга непременно подберет в наших запасниках какое-нибудь несомненно великое произведение искусства, дабы сделать лично вам достойный подарок, — мягко произнес я, аккуратно заманивая будущего польского короля в свои цепкие политические лапы.
В моей же голове в этот момент зрел куда более масштабный план. Для меня несомненно стоял главный вопрос: а нужна ли вообще Польша в том виде, в котором она существует сейчас, Российской Империи? Мой внутренний стратег отвечал: категорически нет. И, возможно, коренные польские территории — так называемую Великую Польшу или Мазовию — я бы не стал интегрировать в состав Империи, оставляя их как буфер. А вот исконно русские земли, восточные кресы — белорусские территории и земли Малой Руси (то, что поляки прибрали к рукам, а в будущем назовут Малороссией и Украиной) — вот это всё нам было жизненно необходимо вернуть под скипетр Романовых.
— Так может, друг мой, отложим ненадолго дела искусства и поговорим о том, что может ждать Польшу и Саксонию в ближайшем будущем? — я слегка подался вперед, глядя ему прямо в глаза. — Не кажется ли вам, принц, что Речь Посполитая окончательно изжила себя как государство?
— Да? Вы так считаете?
Провокация была запущена.
Я неплохо знал историю и помнил, из-за какого сложного комплекса причин в свое время распалась Речь Посполитая. Дело было даже не в том, что элементарно усилились соседи, которые в итоге просто сожрали эту огромную, но внутренне слабую страну, поначалу даже не поперхнувшись.
Хотя стоит признать, что тяжелая «изжога» от интеграции этих строптивых польских земель потом ощущалась во всей Российской Империи веками, вплоть до того момента, пока поляки не получили новую государственность. Впрочем, после этого наше противостояние стало еще жестче.
Знал я и другой весьма примечательный факт. За всю историю, пока этот самый Август Третий номинально являлся королем Польши, он соизволил побывать в Варшаве или Кракове — да и вообще на подвластных ему польских землях — от силы раза два или три. Один раз на пышных похоронах своего отца, а другой — на собственной коронации. Всё остальное время он предпочитал безмятежно жить в Дрездене. Именно такая слабая, фактически обезглавленная Речь Посполитая нам сейчас и была нужна. Настоящая мутная водичка шляхетской вольницы, в которой так легко и удобно ловить жирную политическую рыбу. Этакого Карася, чтобы утушить его в сметане…
Что-то есть захотелось… Но это чуть позже.
— Что вы предлагаете мне, Ваше Императорское Величество? — тихо спросил принц. — Вовсе уничтожить Польшу? Даже и я на такое не пойду, это бесчестно.