Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.: читать начало книги онлайн

Произошедшая накануне Нового года поляризация сил добавила решительности крайне левым. 25 декабря 1918 г. Роза Люксембург писала своим соратникам о том, что НСДПГ «находится в состоянии полного распада», который следует использовать для того, чтобы захватить в ней руководящие позиции[413]. За день до этого руководство независимцев решительно отвергло призывы к немедленному созыву партийного съезда. Сторонникам Люксембург и Либкнехта не оставалось ничего иного, как ускорить подготовку создания собственной партии. Такой поворот имел свою предысторию.

Пауль Леви в своем докладе Второму конгрессу Коминтерна сообщал, что в первые недели революции руководство Союза Спартака раскололось в вопросе о том, надо ли рвать с НСДПГ и образовывать собственную партию. Роза и Карл были за разрыв, Йогихес выступал против[414]. Два года спустя это подтвердила и Клара Цеткин, назвав такой курс двух вождей большой ошибкой и солидаризовавшись с позицией Йогихеса, которую он продолжал отстаивать вплоть до своей гибели в марте 1919 г.[415] Сторонники сохранения Союза в составе НСДПГ считали, что уход левых привел к потере важного канала влияния на революционно настроенных рабочих[416].

Можно предположить, что в момент подъема революции этот вопрос не воспринимался как решающий, лидерам спартаковцев казалось, что ее развитие в направлении пролетарской диктатуры автоматически снимет его с повестки дня. В воззвании «Чего хочет Союз Спартака» особо подчеркивалось, что последний не является «партией, которая через рабочую массу или посредством рабочей массы хочет добиться господства»[417]. Его приход к власти рассматривался как финальная точка германской революции, в ходе которой вся полнота власти перейдет к рабочим Советам и исчезнет сама необходимость в политических партиях.

Катализатором создания Коммунистической партии Германии стал приезд в Берлин Карла Радека, который презентовал себя как официального посланника партии большевиков. Его ждал холодный прием – Пауль Леви, близкий соратник Розы Люксембург в последние годы ее жизни, вспоминал, что при виде посланца из Москвы она испытала «одно-единственное чувство – отвращение»[418]. Спартаковцы видели в известном своими интригами Радеке современного Агасфера, метавшегося до войны между немецкими и польскими социалистами, и в то же время – человека, который символизировал пролетарскую диктатуру в России, мужественно противостоявшую вот уже целый год натиску сил внешней и внутренней контрреволюции. Сам Радек рассчитывал на то, что перенимание ленинской партийной модели в условиях резкого подъема массовых движений станет главным условием успешного развития революции. Сразу же по приезде он развернул кипучую деятельность, сделав ставку на бременскую группу «интернациональных коммунистов», с которыми поддерживал тесную связь до своего отъезда из Германии в конце 1914 г. Их лидер Иоганн Книф выразил готовность к примирению со спартаковцами, однако не соглашался принять организационную модель большевистской партии.

На рождество в Берлин съехались представители различных леворадикальных групп со всей страны. Наиболее влиятельными среди них (не считая самих спартаковцев) были гамбургские и бременские социалисты, а также берлинские сторонники социал-пацифиста Юлиана Борхардта, издававшего в годы войны журнал «Лихтштрален». Участники встречи заслушали доклад Самуила Закса о русской революции и диктатуре большевиков, хотя больше всех их волновал вопрос о выработке единой позиции по отношению к выборам в Национальное собрание. После ожесточенных споров голоса разделились почти поровну, и было решено не проводить дальнейшее голосование до тех пор, пока по данному вопросу не выскажутся активисты на местах. Последние единодушно высказались против участия в выборах[419]. Не меньше разногласий вызвал и вопрос о создании единой партии коммунистов. В конечном счете Радеку удалось уговорить Книфа отбросить личные счеты. Решение левых радикалов о готовности войти в будущую компартию было обставлено рядом оговорок, однако принято единогласно[420].

Через несколько дней, 29 декабря 1918 г. в Берлине состоялось совещание спартаковцев, также обсудившее перспективу создания самостоятельной политической партии и стратегии дальнейшей борьбы. И в данном случае итог голосования по вопросу об участии в парламентских выборах продемонстрировал внутренний раскол: 23 делегата высказались «за» и 23 – «против»[421]. Под давлением Радека и новых активистов, прибывших из провинции, совещание на следующий день превратилось в Учредительный съезд, на котором 1 января 1919 г. была провозглашена Коммунистическая партия Германии[422].

Центральными событиями съезда стали выступления Розы Люксембург и Карла Радека. Последний фактически открыл его работу 30 декабря, выступив с пространным и эмоциональным приветственным словом от партии большевиков. Он отказался от трансляции готовых рецептов из Москвы: «Нет смысла пытаться копировать русскую революцию», из-за различий в социальной и политической структуре отдельных стран их рабочий класс будет искать собственные пути борьбы за власть. Подчеркнув, что большевики первыми доказали практическую реализуемость диктатуры пролетариата, Радек сосредоточился на «борьбе с недоразумениями, направленными против русской революции»[423]. Многие из делегатов съезда до того не имели о ней реального представления, либо вынужденно доверяя сообщениям телеграфных агентств, либо формируя под свои собственные взгляды и устремления идеализированный образ диктатуры пролетариата в далекой России.

Ораторское мастерство Радека работало на закрепление такого образа при одновременном приведении его в соответствие с канонами, утвердившимися в идеологии и пропаганде РКП(б). Он с жаром рассказывал о том, с какой надеждой смотрели в Советской России на Запад: «…без социалистической революции в Германии революция русских рабочих останется в одиночестве и не сможет собрать достаточно сил для того, чтобы выбраться из руин, оставленных капитализмом, и начать строительство нового общества»[424]. Пафосная речь Радека заканчивалась призывом к развязыванию всемирной гражданской войны против буржуазии и выражением уверенности в том, что «русские рабочие будут сражаться так же храбро на Рейне, как их германские товарищи – на Урале».

Отвечая на нее, Карл Либкнехт избрал столь же возвышенный тон. «В России родилась и германская революция», изгнание в момент ее начала советского полпредства во главе с Иоффе, а затем и недопущение на съезд Советов делегации из Москвы («русских пулеметами остановили на границе») являются преступными деяниями правительства Эберта – Шейдемана[425]. Находясь в тюрьме, сказал Либкнехт, я думал, что пролетарская революция в России будет тут же задушена, но спустя год после своего начала она стоит на ногах крепче, чем когда бы то ни было раньше. Немецкие пролетарии покрыли себя позором, участвуя в оккупации и ограблении России германским империализмом. Теперь у них есть шанс смыть этот позор, добившись передачи всей полноты власти Советам рабочих и солдатских депутатов. Тогда «пробьет час мировой революции, настоящей мировой революции, которая навсегда покончит с классовым господством»[426].

На второй день работы съезда Роза Люксембург представила делегатам проект программы КПГ, сосредоточив основное внимание на ее преемственности с «Манифестом Коммунистической партии» 1848 г. Она ни словом не упомянула успехи социал-демократического движения на рубеже веков, подчеркнув, что ныне «мы ликвидируем результаты последних семидесяти лет развития». Досталось и дню сегодняшнему: «То, что мы пережили 9 ноября, было более чем на три четверти не победой нового принципа, а крахом существующего империализма»[427]. Единственным позитивным моментом свержения монархии было названо освоение «азбуки революции», заимствованной у русских, – речь шла о создании рабочих и солдатских Советов.

Тон, взятый Люксембург для описания деятельности социал-демократов большинства, не оставлял сомнений в том, что в ближайшем будущем они останутся для КПГ главными политическими врагами. В вину их лидерам были поставлены и внутриполитические решения (федеративный строй будущей Германской республики, подготовка к «коронованию Эберта»), и внешнеполитические шаги, направленные против Советской России. Вторая фаза революции, ее перерастание в социальную, а значит, социалистическую, станет возможной только после разоблачения и ухода с политической арены как явных предателей из СДПГ, так и соглашателей из числа независимцев, утверждала докладчица. И наконец, она затронула вопрос об отношении к Национальному собранию. Исходя из свершившихся фактов, коммунисты должны использовать этот орган контрреволюции для того, чтобы он стал новой школой воспитания рабочего класса. Но не исключено, что с развитием революции «до него вообще не дойдет дело»[428].

Это был более умеренный тон по сравнению с предшествовавшими публицистическими выступлениями Розы[429] – руководящее ядро Союза Спартака, пусть и непоследовательно, но выступило на съезде против бойкота выборов в Национальное собрание. Тем не менее большинство делегатов съезда (62 против 23) высказалось за бойкот, выражая тот революционный максимализм, который через несколько дней найдет себе выход в попытке вооруженного захвата власти. Это были «фанатики, которые не хотели и не могли понять, почему небольшая группа спартаковских вождей, с одной стороны, выступает за участие в выборах, а с другой – отрицает Национальное собрание в принципе»[430]. В своих воспоминаниях о германской революции Радек справедливо отметил, что немалую роль сыграл учет делегатами опыта большевиков, которые разогнали Учредительное собрание, не встретив ни малейшего сопротивления в российском обществе[431]. В противовес линии спартаковцев с довоенным стажем радикально настроенная молодежь требовала говорить с классовым врагом исключительно «языком пулеметов».

Учредительный съезд КПГ показал, что созданная партия механически собрала в своих рядах теоретиков и практиков, вернувшуюся с фронта молодежь и умудренных политиков. В идеологическом плане она оказывалась левее большевиков, прошедших к началу 1919 г. начальную школу государственного управления. Да и в организационном плане КПГ мало соответствовала ленинской модели, демонстрируя федеративное строение с автономией низовых организаций, на чем настаивали бременские левые во главе с Книфом[432]. Наконец, существовал и поколенческий раскол. Выступая перед немецкими коммунистами в Москве летом 1920 г., член Правления (Zentrale) КПГ Эрнст Мейер все еще говорил о своей партии как о Союзе Спартака[433]. Напротив, те, кто пришел в политику только в дни революции, и слышать ничего не хотели ни о социалистической традиции, ни об автономии местных групп, ни о налаживании сотрудничества с левыми независимцами[434]. И все же пути назад не было. Получилось так, что замедление темпа революции привело к образованию КПГ.

Роза Люксембург в одном из своих последних писем подчеркивала, что «отделение от НСДПГ стало абсолютно неизбежным по политическим причинам, ибо, хотя люди остались все теми же, какими они были в Готе, ситуация стала совершенно другой»[435]. В тюрингском городе Гота в апреле 1917 г. состоялся учредительный съезд партии независимцев. Задним числом Радек считал, что именно там и тогда спартаковцам следовало проявить принципиальность и не присоединяться к НСДПГ, а создать самостоятельную организацию[436]. Советская историография вслед за Лениным так же утверждала, что организационное размежевание на левом фланге социалистического лагеря произошло слишком поздно. Большинство западных историков, напротив, считало создание КПГ преждевременным, поскольку из НСДПГ ушли идейные вожди, но остались массы радикально настроенных рабочих, которых впоследствии пришлось заново «завоевывать». Позитивным последствием нового раскола явилось лишь то, что принятие левыми радикалами идейной платформы российских большевиков «облегчило социал-демократии переход на почву парламентаризма»[437].

Настроения последнего и решительного боя, которые доминировали на съезде КПГ, отпугивали потенциальных сторонников коммунистов и давали их политическим оппонентам благоприятный повод представить партию в образе подстрекательницы к гражданской войне. Представлявший «революционных старост» в Берлинском Совете Георг Ледебур заявил на заседании его Исполкома 2 января 1919 г.: «Я решительно возражаю против утверждений, звучавших на всегерманской конференции спартаковцев, что мы должны установить братские отношения с нашими русскими товарищами для того, чтобы начать новую битву против Антанты на Рейне»[438].

На самом деле о продолжении мировой войны в качестве гражданской уже не думали ни в Берлине, ни в Москве. Информацию о готовящемся образовании КПГ в Советскую Россию привез известный журналист и ученый-культуролог Эдуард Фукс, входивший в руководство Союза Спартака[439]. Он передал Ленину записку от Розы Люксембург, встречался с Максимом Горьким, с членами немецкого и австрийского Советов солдатских депутатов в Москве. Не менее рискованным был и путь Фукса, нагруженного деньгами, письмами и агитационными материалами, обратно в Германию через Советскую Латвию, просуществовавшую всего несколько дней[440].

Под влиянием полученной информации Ленин поручил наркому иностранных дел Чичерину перевести подготовку создания Интернационала коммунистических партий в практическую плоскость[441]. Телеграфные известия о состоявшемся съезде КПГ вызвали у него настоящую эйфорию: «Когда Союз Спартака назвал себя коммунистической партией Германии, – тогда основание действительно пролетарского, действительно революционного III Интернационала, Коммунистического Интернационала стало фактом»[442].

Январские бои в Берлине

Учредительный съезд КПГ проходил в дни, когда политическая атмосфера в германской столице достигла точки кипения. После «рождественских боев» и выхода НСДПГ из правящей коалиции раскол в революционном лагере уже нельзя было скрыть ни от друзей, ни от врагов. Эберт и его соратники могли вздохнуть облегченно, избавившись от радикальных попутчиков. Это обстоятельство мало укрепляло их собственную власть, хотя открывало пути для налаживания сотрудничества с политическими силами, стремившимися любой ценой покончить с «ужасом без конца». Напротив, в рабочих массах все большее влияние набирал лозунг «второй революции», подразумевавший переход от политических к социальным преобразованиям.

4 января 1919 г. был отправлен в отставку левый независимец Эмиль Эйхгорн, занимавший пост полицай-президента Берлина. Его обвинили в подрыве авторитета новой власти и потворстве левым радикалам. В ответ на отставку, воспринятую как политическая провокация со стороны СНУ, представители революционных старост, НСДПГ и КПГ призвали к демонстрации протеста. Вечером следующего дня на Аллее Победы в самом центре Берлина собралось около 100 тыс. человек. Над рядами демонстрантов реяли наскоро написанные лозунги, требовавшие немедленной отставки Эберта и Шейдемана, раздавались требования захватить оружие и сформировать отряды Красной гвардии. Начался стихийный захват редакций газет и типографий, где они печатались[443].

Организаторов акции потряс ее размах и радикальный настрой ее участников. На ночном заседании было решено начать всеобщую политическую стачку, призванную свергнуть правительство Эберта и Шейдемана. Командир Народной морской дивизии лейтенант Дорренбах получил приказ занять ключевые здания в городе. Утром понедельника 6 января мальчишки раздавали на улицах Берлина воззвание о переходе власти в руки Революционного комитета, которое подписали Георг Ледебур от НСДПГ, Карл Либкнехт от КПГ и Пауль Шольце от революционных старост[444]. Однако за громкими словами об отстранении от власти предателей революции не последовали дела. У восставших не было ни оружия, ни реального руководящего центра. Большинство из вышедших на улицы рабочих считали демонстрации и стачки крайним средством давления на правительство социал-демократов, но были против его отставки.

Город упорно не замечал разворачивавшейся в нем гражданской войны, продолжая жить своей будничной жизнью. Председатель Лейпцигского Совета рабочих и солдатских депутатов Курт Гейер, прибывший для получения инструкций, доехал до здания полицай-президиума на Александерплатц, где заседал ревком, на такси. Затем на трамвае он отправился в штаб-квартиру Карла Либкнехта, которая находилась в пивоварне на городской окраине. Либкнехт в крайнем раздражении ходил среди пулеметов, но не мог ничего сказать посланцам из Саксонии о том, как дальше должны развиваться события[445]. Лидеры, призвавшие рабочих к свержению правительства Эберта, «просто перестали выходить к демонстрантам на Аллею Победы, и масса блуждала бесцельно, пока не разошлась», – сообщал в Москву Радек, находившийся в гуще событий[446]. Это вполне совпадает с оценкой, которую дал участник заседания 5 января 1919 г. и будущий лидер КПГ Вильгельм Пик к десятилетнему юбилею январских событий: восстание «свелось к бесцельному хождению широких рабочих масс по улицам Берлина»[447]. Все происходившее выглядело пассивным актом отчаяния, а не решительной атакой на вражеские позиции.

Расчеты левых радикалов на то, что Эберт и Шейдеман сдадутся без боя, не оправдались. Те сделали ставку на выигрыш времени и до поры до времени отсиживались в министерских кабинетах, ожидая формирования вооруженных отрядов из своих сторонников и подхода к столице регулярных воинских частей. Уже 6 января ревком по предложению представителей НСДПГ высказался за переговоры с правительством, в роли посредника выступил сам Карл Каутский. В качестве их условия Эберт потребовал немедленно вернуть занятые восставшими типографии, на что те не пошли. Переговоры были прерваны, так фактически и не начавшись.

9 января Карл Радек написал записку Карлу Либкнехту с требованием прекратить борьбу любой ценой, даже ценой сдачи оружия, т. е. фактической капитуляции рабочих. «Всякие соображения о революционном самолюбии должны померкнуть перед действительным соотношением сил»[448]. Аналогичное требование с более подробной мотивацией было отправлено Розе Люксембург. Радек писал, что призывать к созданию рабочего правительства без массовых организаций рабочего класса (подразумевались Советы, руководимые коммунистами) – бессмысленно. Даже если восставшие возьмут в свои руки контроль над столицей, через пару дней «провинция их изолирует и задушит». В случае, если Эберт и Шейдеман одержат верх, развитие революции будет остановлено на несколько месяцев. «Единственная сила, которая может остановить несчастье, – это вы, Коммунистическая партия»[449].

Роза отвергла аргументы Радека, который напрямую ссылался на опыт большевиков в июле 1917 г., когда те отступили перед превосходящими силами противника. Она была уверена в том, что сигнал к отступлению ляжет на только что созданную партию несмываемым пятном[450]. Согласно устным воспоминаниям ее секретаря Фанни Едзерски, после прочтения письма Роза заявила: «Нам не нужны такие советы. Мы продолжим нашу борьбу»[451]. На следующий день Правление КПГ обсуждало вопрос о дезавуировании Либкнехта, который продолжал призывать к продолжению борьбы, несмотря на то, что в Берлин уже входили воинские части, верные правительству. Решение так и не было принято. 11 января от восставших была освобождена редакция социал-демократической газеты «Форвертс», причем командование штурмовавших ее отрядов отдало приказ о расстреле парламентеров. Надежды на то, что вступление войск в революционную столицу вызовет массовые протесты рабочих, не оправдались.

В последующие дни кровавые зачистки в Берлине продолжались. Ради восстановления порядка Эберт сделал ставку на насилие, превратившись в заложника военных, жаждавших любого реванша за поражения на полях сражений мировой войны. Лидер СДПГ не только был предан анафеме в леворадикальном лагере, но и потерял контакт с собственной партией[452]. Кровавый урок, который генералы преподали «гражданским», многократно повторялся в других городах страны. С 9 по 11 марта 1919 г. в том же Берлине в ответ на политическую стачку власти устроили жестокую расправу с ее участниками, убив более тысячи рабочих. Даже историки, близкие СДПГ, признают, что правительство Эберта, используя армию для устрашения противников нового режима, разделило с ней ответственность за это «роковое для судеб германской демократии увлечение»[453].

Ничуть не оправдывая жестокость армейских частей и добровольческих соединений (фрайкоров), пытавшихся преподать незабываемый урок восставшим рабочим в Берлине, Бремене, Мюнхене и других городах Германии, следует иметь в виду атмосферу Апокалипсиса, которая охватила значительную часть населения страны. От хваленого немецкого порядка остались одни лохмотья. В Берлине районы, где были сосредоточены виллы богачей, охранялись буржуазным ополчением. В пролетарских районах реальный контроль над ситуацией продолжал находиться в руках Советов, которые могли опереться на вооруженных рабочих. Центр города находился в руках армейских подразделений и добровольческих формирований[454].

Хотя прямого сообщения с Советской Россией после начала революционных событий у Германии не было, по Берлину ходили слухи о прибывших из Москвы эмиссарах с чемоданами денег, на которые спартаковцы организуют массовые демонстрации. «Буржуазная печать, разумеется, представляет дело так, как будто мы – она предполагает присутствие здесь большой массы русских большевиков – толкаем к вспышкам»[455], – информировал Ленина, Чичерина и Свердлова Карл Радек.

Тезис о внешнем катализаторе январских событий впоследствии стал индульгенцией для членов СНУ и тех социалистов, кто поддержал применение насилия против вышедших на улицы рабочих. «Во всех этих выступлениях участвовали агенты большевиков… значительная часть рабочих к тому времени была в достаточной степени „обработана“ пустословной агитацией и начинена сумасбродными представлениями о том, что такое революция», – утверждал Эдуард Бернштейн[456]. Раздувая тезис о красной угрозе, творцы демократической республики действовали в унисон с имперскими бюрократами. Имея немалый бюджет, чиновники МИДа напрямую и через разного рода «Лиги борьбы с большевизмом», возникавшие как грибы после дождя, доводили общественное мнение до истерического состояния. Так, 14 января 1919 г. в стенах министерства появился прогноз, что наступающая через Прибалтику на запад Красная армия достигнет границ Германии через 8-14 дней, а обещание поставок продовольствия обеспечит ей поддержку немецкого пролетариата[457].

Большевики, находившиеся в Берлине и видевшие реальное положение дел, предостерегали Москву от военных операций, которые выходили бы за границы бывшей Российской империи. 26 января 1919 г. журналист Марковский писал, что вступление Красной армии на территорию Германии «было бы только на руку реакционным партиям и повредило бы сильно коммунистической и независимой партиям среди революционного германского пролетариата. Психологический момент для успешного вмешательства русского революционного пролетариата в борьбу германского пролетариата против своей буржуазии еще не настал…»[458]

[413] Письмо Розы Люксембург Кларе Цеткин от 25 декабря 1918 г. // Р. Люксембург. О социализме и русской революции. С. 383.

[414] Доклады Второго конгресса Коммунистического Интернационала. Пг., 1920. С. 28; Радек К. Немецкий Ноябрь. С. 24.

[415] Письмо Цеткин Ленину от 25 января 1921 г. // Briefe Deutscher an Lenin. S. 213.

[416] Puschnerat T. Op. cit. S. 240.

[417] Люксемург Р. Чего хочет Союз Спартака. С. 351.

[418] Цит. по: Goldbach M.-L. Karl Radek und die deutsch-sowjetischen Beziehungen 1918–1923. Bonn, 1973. S. 21.

[419] Froehlich P. Im radikalen Lager. Politische Autobiographie 1890–1921. Berlin, 2013. S. 165.

[420] Ibid. S. 167.

[421] Goldbach M.-L. Op. cit. S. 28.

[422] Согласно воспоминаниям Карла Ретцлава, Роза и Карл предложили назвать партию социалистической, но Радек настоял на «коммунистической» и был поддержан большинством делегатов (Retzlaw K. Op. cit. S. 122).

[423] Luban O. Karl Radek im Januaraufstand 1919 in Berlin. Drei Dokumente // IWK. 2000. H. 3. S. 386.

[424] Protokoll des Gründungsparteitages der Kommunistischen Partei Deutschlands. 30 Dezember 1918-1 Januar 1919. Berlin, 1972. S. 95.

[425] Trotnow H. Op. cit. S. 394.

[426] Ibid. S. 395–397.

[427] Люксембург Р. Речь на Учредительном съезде КПГ / Р. Люксембург. О социализме и русской революции. С. 364, 365.

[428] Там же. С. 372.

[429] «Теперь мы находимся посреди революции, и Национальное собрание – это контрреволюционная крепость, которая воздвигается против революционного пролетариата. Следовательно, надо взять эту крепость приступом и сравнять с землей» (Там же. С. 355).

[430] Angress W. T. Stillborn Revolution. Die Kampfzeit der KPD 1921–1923. Düsseldorf, 1973. S. 46.

[431] «Съездовской молодежи и море по колено. Она считает, что Карл и Роза тормозят, что победа очень близка… Я не имел еще впечатления, что здесь уже передо мною партия» (Радек К. Немецкий Ноябрь. С. 29).

[432] Bock H. M. Op. cit. S. 91; Froehlich P. Op. cit. S. 166.

[433] РГАСПИ. Ф. 549. Оп. 4. Д. 55. Л. 24–29.

[434] Радек К. Немецкий Ноябрь. С. 29.

[435] Письмо Розы Люксембург Кларе Цеткин от 11 января 1919 г. // Р. Люксембург. О социализме и русской революции. С. 385.

[436] Радек К. На службе германской революции. М., 1921. С. 6.

[437] Lösche P. Op. cit. S. 103, 270.

[438] Gross-Berliner Arbeiter– und Soldatenräte in der Revolution 1918/1919. S. 110.

[439] Weitz U. Salonkultur und Proletariat. Eduard Fuchs – Sammler, Sittengeschichtler, Sozialist. Stuttgart, 1991. S. 406.

[440] Ларсонс М. Я. Указ. соч. С. 73–74.

[441] Ватлин А. Ю. Коминтерн: идеи, решения, судьбы. М., 2009. С. 42–43.

[442] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 455.

[443] Историки левой ориентации видят в этом результат провокационной работы полицейских агентов (Laschitza A. Op. cit. S. 426). Ретцлав вспоминал, что лозунг «На штурм „Форвертса!“» спонтанно родился в среде демонстрантов еще до того, как был образован ревком (Retzlaw K. Op. cit. S. 124).

[444] Winkler H. A. Von der Revolution zur Stabilisierung. S. 122.

[445] Geyer C. Die revolutionäre Illusion. Zur Geschichte des linken Flügels der USPD. Erinnerungen. Stuttgart, 1976. S. 89–92.

[446] Письмо К. Радека В. Ленину, Г. Чичерину и Я. Свердлову о положении в Германии, не ранее 24 января 1919 г. // Коминтерн и идея мировой революции. С. 91.

[447] Пик В. От ноябрьской революции до убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта. Воспоминания // Пролетарская революция. 1928. № 11–12. С. 177.

[448] Радек К. Письмо в ЦК КПГ от 9 января 1919 г. // К. Радек. На службе германской революции. С. 87–88.

[449] Illustrierte Geschichte der Deutschen Revolution. Berlin, 1929. S. 282.

[450] Luban O. Karl Radek im Januaraufstand 1919 in Berlin. S. 394.

[451] Froehlich P. Op. cit. S. 171. По версии Радека Розу Люксембург больше всего беспокоила потеря лица только что созданной компартии. Она выразила уверенность в том, что «независимцы добьются соглашения с правительством, и незачем нам брать на себя роль бьющих отбой» (Радек К. Немецкий Ноябрь. С. 32).

[452] Mallmann K.-M. Op. cit. S. 22.

[453] Winkler H. A. Von der Revolution zur Stabilisierung. S. 132.

[454] Froehlich P. Op. cit. S. 173.

[455] Письмо К. Радека В. Ленину, Г. Чичерину и Я. Свердлову о положении в Германии. С. 92.

[456] Бернштейн Э. Указ. соч. С. 222.

[457] PAAA. R 19595.

[458] Цит. по: Быстрова Н. Е. «Русский вопрос» в 1917 – начале 1920 г. Советская Россия и великие державы. М.; СПб., 2016. С. 283.