Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.: читать начало книги онлайн

Даже если бы Иоффе на свой страх и риск решил заняться подготовкой германской революции, оставив все остальные дела, у него не нашлось бы достойных партнеров среди немецких левых социалистов. Признавая искренний пацифизм независимцев, советский полпред не видел в них лидеров, способных стать вождями будущей революции. Они «не мыслили себе резкого и решительного разрыва с буржуазным обществом вообще, с собственной буржуазией в особенности»[202]. Большинство видных спартаковцев к моменту появления в Берлине советского полпредства находились либо в каторжных тюрьмах, либо на фронте, либо в эмиграции.

По дипломатическим каналам делались попытки освободить из тюрьмы Лео Йогихеса, который являлся российским подданным[203]. Карл Радек носился с идеей обменять лидеров группы «Спартак» на членов царской семьи, но после убийства последних говорить об этом больше не приходилось. Наконец, Иоффе предлагал своим немецким партнерам освободить спартаковцев в обмен на собрание картин, которые когда-то вывез Наполеон из Кассельской галереи и которые купил у его наследников российский император[204].

На первых порах постоянными гостями в здании на Унтер-ден-Линден были Карл и Луиза Каутские, другие лидеры НСДПГ. Дело не ограничивалось торжественными приемами в полпредстве, в ходе которых изголодавшиеся немцы набрасывались на редкие фрукты и черную икру. В ходе приватных бесед они получали от Иоффе информацию о настроениях в правящих кругах Германии, которую затем использовали в своих парламентских запросах и выступлениях в рейхстаге. Особой формой поддержки революционно настроенных деятелей рабочего движения являлся отказ советских дипломатов в Берлине от каких-либо контактов с лидерами «соглашательской» СДПГ, что должно было лишний раз подчеркнуть, на кого сделана ставка в Кремле[205].

Постепенно тон бесед становился все более жестким, полпред и его сотрудники критиковали нерешительность независимцев, их отказ от подпольной деятельности. Один из участников такой встречи писал по ее итогам: «Ледебуру и Гаазе как следует намылили шею»[206]. Сам Иоффе в своих докладах давал немецким соратникам самые уничижительные характеристики: «…насколько умно и решительно германское правительство, настолько же нерешительны и буквально глупы здешние „революционные“ (в кавычках) партии».

И далее в том же письме Ленину от 5 сентября он защищался от упреков вождя: «Вы напрасно думаете, что я жалею денег, я даю им, сколько нужно, и постоянно настаиваю, чтобы брали больше, но ничего не поделаешь, если все немцы так безнадежны: к нелегальной работе и в нашем смысле революционной они просто неспособны, ибо большей частью они политические обыватели, которые пристраиваются так, чтобы избавиться от военной службы, цепко держатся за это, а революцию делают только языком за кружкой пива»[207].

Очевидно, полпред сгущал краски, поскольку денег в его распоряжении было гораздо больше, чем людей, способных в условиях военного положения создавать в германской столице нелегальные склады с оружием. И все же дело не стояло на месте. По свидетельству независимца Эмиля Барта, уже летом 1918 г. началась активная закупка оружия, а в начале августа были созданы первые боевые дружины[208]. Барт координировал деятельность совета революционных старост (Obleute) – представителей крупнейших берлинских предприятий, которые на протяжении 1918 г. неоднократно организовывали стачки, несмотря на запреты военного времени. Позже и сам Барт, и его помощники отрицали, что закупали оружие на деньги, предоставленные Иоффе, однако их оправдания выглядели не слишком правдоподобно.

Члены группы «Спартак», находившиеся на особом счету у большевиков, получали в берлинском полпредстве не только финансовую помощь. Остававшихся на свободе спартаковцев трудоустраивали в аппарате советских торговых и телеграфных агентств, сквозь пальцы смотрели на то, что они в свое рабочее время занимались партийными делами[209]. В их числе были известные деятели будущей германской революции Эмиль Эйхгорн, Эрнст Мейер, Евгений Левине. Работа в полпредстве давала немецким левым не столько стол и дом (некоторые оставались ночевать), сколько обеспечивала личную безопасность. В здании на Унтер-ден-Линден они печатали брошюры и листовки, не опасаясь обысков полиции. Роза Люксембург в одном из писем из тюрьмы выражала сожаление по поводу того, что ее соратники, занятые в полпредстве, отстранились от партийной жизни и находят время только для своих служебных обязанностей, «за исполнение которых им солидно платят»[210].

Особое положение немецких служащих запрограммировало конфликт с российскими сотрудниками полпредства, которые с завистью фиксировали, что работавшие бок о бок с ними местные социалисты «создали свою организацию, устраивали сходки, отлынивали от работы, насчитывали себе лишние часы – одним словом, боролись за свои „классовые“ интересы». «За ними очень ухаживали, что быстро их деморализовало»[211].

Однако устные и письменные протесты ни к чему не привели. Спартаковцы находились под прямым покровительством Адольфа Иоффе, который щедро снабжал их средствами из личного фонда.

Сообщения берлинской бульварной прессы о «бесовской кухне» в здании советского посольства на Унтер-ден-Линден неоднократно заставляли немецкое правительство выступать с опровержениями[212]. Одновременно оно отправляло в Москву ноты протеста, на которые Наркомат иностранных дел неизменно отвечал, что немецкие революционеры действуют в своей стране совершенно независимо от указаний большевиков, а советская печать ни в коей мере не испытывает на себе «бюрократического воздействия» власти, способного внушать ей те или иные взгляды[213].

Из соображений конспирации прибывавшие из Москвы лидеры РКП(б) встречались со своими немецкими соратниками на частных квартирах и в различных советских учреждениях. О своих встречах с Францем Мерингом докладывал Ленину руководитель берлинского отделения Бюро печати ВЦИК Товий Аксельрод[214]. Осенью 1918 г. генеральное консульство Германии в Москве все чаще отказывало различным советским организациям в выдаче виз. Такая судьба постигла делегацию Центропленбежа. Немецкие дипломаты посчитали, что эта организация является «замечательным средством пропаганды среди русских военнопленных»[215].

Предметом обсуждения в ходе политических консультаций посланцев из Москвы и местных социалистов являлись ближайшие перспективы развития внутриполитической ситуации в Германии. Гости призывали хозяев готовиться к решительным действиям, подчеркивая, что русская революция «возродится и станет необратимой» только после победы немецкого пролетариата[216]. Можно не сомневаться в том, что они транслировали мысли, изложенные Лениным в письме американским рабочим, написанном 20 августа 1918 г. Вождь большевиков процитировал слова Чернышевского о том, что «историческая деятельность – не тротуар Невского проспекта». Применительно к мировой социалистической революции это означало, что она не могла идти «легко и гладко, чтобы сразу было соединенное действие пролетариев разных стран, чтобы была наперед дана гарантия от поражений, чтобы дорога революции была широка, свободна, пряма, чтобы не приходилось временами, идя к победе, нести самые тяжелые жертвы, „отсиживаться в осажденной крепости“ или пробираться по самым узким, непроходимым, извилистым и опасным горным тропинкам»[217]. В переводе с поэтического на политический язык это означало, что деятели будущей революции должны иметь в своем арсенале любые методы борьбы за власть, а не уповать исключительно на парламентскую трибуну.

Не имея собственных газет, спартаковцы делали все возможное для того, чтобы разоблачать антисоветские клише, утвердившиеся в общественном мнении благодаря репортажам бульварной прессы. «Изображая революционные войска, Красную гвардию в виде банд разбойников и убийц, хотят вызвать у нас недоверие к русским революционерам, лишить их наших симпатий и уважения»[218], – говорилось в одной из листовок группы «Спартак», вышедшей в свет летом 1918 г.

Взаимодействие большевиков и немецких левых социалистов в этот период не являлось улицей с односторонним движением. Общий вектор их надежд и стремлений был очевиден: «Как Вы, так и мы с нетерпением ждем признаков революционного движения в Германии», – писал Эрнст Мейер Ленину, отправляя тому от имени группы «Спартак» пожелания скорейшего выздоровления после покушения[219]. В то же время спартаковцы отстаивали свое право на критику политики советского правительства. Не скрывая своего критического отношения к Брестскому миру, укрепившему позиции германского империализма, они выдвинули лозунг «всеобщего мира», нацеленный на борьбу против диктатуры военщины в своей собственной стране. Чтобы достичь этой цели, рабочие Германии должны были по образцу Российской революции организовывать Советы, которым предстояло взять в свои руки государственную власть. Спартаковцы ставили перед трудящимися жесткую альтернативу: «…или должно погибнуть правительство, или германский народ неминуемо обречен на гибель… Только народная революция и народная республика в Германии могли бы в кратчайший срок привести нас ко всеобщему миру»[220].

Вторым камнем преткновения являлось неприятие немецкими социалистами «красного террора» в России. «Дело не в моральных упреках, но система, которая держится только на том, что возводит террор в принцип, система, при которой расстреливают невинных людей как заложников, такая система не имеет перспективы, она несет в себе зерна собственной гибели», – подводила итоги дискуссий одна из активных участниц группы «Спартак»[221]. В попытках объяснить происходившее в России Роза Люксембург неоднократно прибегала к понятию «фатальности», которая заставляла Ленина и его соратников все более отдаляться от марксистской доктрины[222]. В тюрьме она начала работу над книгой «О русской революции», в которой планировала обобщить опыт большевиков, выдержав это обобщение в духе критической солидарности с «русскими товарищами».

Ведущие публицисты НСДПГ летом 1918 г. также открыли дискуссию о судьбах русской революции, причем в ней сразу же стали доминировать негативные тона. Уже во второй половине июня Правление НСДПГ дезавуировало упомянутое выше открытое письмо Меринга, напечатанное в газете «Правда». Его признали частным мнением патриарха социалистического движения, отметили содержавшиеся в нем фактические неточности, и в то же время заявили, что каждый член партии не просто восхищен деяниями большевиков, но и готов поддержать русский пролетариат в его борьбе за социализм[223].

С другой стороны, руководство НСДПГ признало дискуссионный характер статей с острой критикой большевиков, опубликованных в партийной прессе меньшевиками, и прежде всего Александром Штейном. Их подход был близок мыслям П. Б. Аксельрода, высказанным в его стокгольмском докладе 1917 г. Речь шла о неготовности крестьянской России к социалистическим преобразованиям, о «бланкизме» большевиков, отбросивших святые для европейского рабочего класса принципы демократии и подменивших диктатуру пролетариата диктатурой собственной партии.

Статья Рудольфа Брейтшейда, появившаяся в теоретическом органе независимцев 25 июля 1918 г., ставила вопрос о том, допустимо ли немецким социалистам критиковать политику Советской России. Ее появление инициировали упреки социал-демократов большинства, будто НСДПГ «из тактических соображений превозносит большевиков»[224]. Автор утверждал, что методы борьбы, применявшиеся русскими революционерами, находившимися на краю пропасти, не подходят для Германии. Но это не умаляет «всемирно-исторического значения» их победы, и даже справедливая критика в условиях, когда значительная часть России находится под пятой германской армии, «может оказаться роковой», так как будет использована буржуазными противниками советского правительства.

Призыв Брейтшейда к молчанию из соображений солидарности вызвал отпор у оппонентов: в этом случае мы будем поощрять ошибки большевиков во внутренней и внешней политике, что будет иметь тяжелые последствия не только для России, но и для международного пролетариата. Больше всего его введет в заблуждение «превращение большевизма в волшебное заклинание, в социалистического идола, перед которым западноевропейские рабочие склонят свои головы в слепом поклонении и хилиастическом экстазе», – утверждал Генрих Штребель[225]. 22 августа в дискуссию на страницах еженедельника включился сам Карл Каутский, активно собиравший материал для своей книги о событиях в России, которая должна была дать их анализ с точки зрения классического марксизма. Название его статьи «Демократия и диктатура» содержало в себе ключевой тезис брошюры «Диктатура пролетариата», которая появится несколькими неделями позднее.

Отрицание Каутским социалистического характера преобразований в России, призыв сохранить демократические завоевания Российской революции, которые перечеркнула диктатура большевиков, вызвали резкую отповедь Ленина и во много предопределили идеологический раскол в международном социалистическом движении. Но это произойдет позже, когда вождь РКП(б) ознакомится со статьей и брошюрой. Первой же в полемику с признанным патриархом марксистской мысли вступила Клара Цеткин. В начале сентября 1918 г. она ответила на аргументы Каутского в открытом письме, которое по своему объему превосходило статью оппонента.

«Я принципиально против ограничения критики большевизма. Но я решительно протестую против тона и содержания критики, которую практикуют товарищ Каутский и другие. Никакие решения конференции [НСДПГ. – А. В.] не запретят мне отстаивать мою собственную оценку большевистской деятельности»[226]. Письмо начиналось с признания всемирно-исторического значения большевистской революции. Ее творцы первыми «перевели социалистические убеждения из бесплотного мира идей в мир жестокой действительности, сознательно, самым решительным и планомерным образом направили развитие всего огромного народа к социалистическому строю»[227].

Как и другие спартаковцы, Цеткин противопоставляла энергию и самопожертвование большевиков пассивности и законопослушанию вождей европейских рабочих. Трудно не согласиться с ее биографом Таней Пушнерат, которая пришла к выводу, что ее героиня «не анализировала, а переживала Российскую революцию», нередко отвечая своим критикам не марксистским языком, а цитатами из классической поэзии[228]. Мои оппоненты примеряют живую историческую жизнь к мертвым выученным формулам, а также к методам, опробованным в период парламентской борьбы западноевропейской социал-демократии, – писала Цеткин.

Она задавала справедливый вопрос – почему критики во главе с Каутским молчали на первом этапе Российской революции? Разве пришедшие к власти либералы и умеренные социалисты не совершили огромное количество ошибок? Говоря, что в стране возможна только буржуазная революция, они тормозили развитие революционного процесса. В то же время Цеткин грешила против истины, утверждая, что большевики стремились втянуть в революционный лагерь все оттенки российского социализма, в то время как их партнеры по переговорам об однородном социалистическом правительстве хотели ввести в него всех, кроме самих большевиков[229]. Отвечая на упрек Каутского, что Ленин и его соратники, разогнав Учредительное собрание, уничтожили ростки российской демократии, Цеткин вступала на путь политических спекуляций. По ее мнению, революция переросла рамки буржуазной демократии. Тащить в будущее устаревшую модель парламентаризма было бы так же глупо, как на войне делиться с врагом пушками и порохом[230].

Говоря о том, что они защищают марксово понимание диктатуры пролетариата, критики большевиков так и не поняли, что «исторической сутью [любой] диктатуры было и остается господство – сильное, заставляющее всех подчиняться господство, которое невозможно без нарушения норм идеальной демократии, без нарушения права и интересов меньшинства так же, как невозможна квадратура круга. Предпосылкой господства является принуждение»[231]. Но большевики представляют не меньшинство, а подавляющее большинство народных масс, утверждала Цеткин, рассматривая при этом отсталость и неграмотность последних как фактор, работающий на укрепление революционной диктатуры[232]. Если в панегириках Меринга в адрес большевиков можно предполагать «руку Москвы», точнее, ее дипломатических представителей в Берлине, то Цеткин сформировала свою позицию в открытом письме вполне самостоятельно. Более того, некоторые ее доводы в защиту большевиков позже использовал Ленин при подготовке своей работы «Пролетарская революция и ренегат Каутский», и они надолго войдут в арсенал коминтерновской пропаганды.

В центре дискуссии о диктатуре пролетариата, по мнению Цеткин, стоял вопрос о том, нужно или не нужно было большевикам захватывать власть в стране. Этого делать не следовало, говорили меньшевики и их немецкие единомышленники, так как в России нет ни объективных, ни субъективных предпосылок для социалистической революции. С их точки зрения, большевики совершили ошибку, отправив историю в сторону от столбовой дороги, на которую следует вернуться как можно скорее. Но где те критерии, вопрошала Клара Цеткин, которые позволяют нам сказать, что революции пора остановиться? Эсеры и меньшевики были выброшены из революционного лагеря, поскольку остались заключенными собственной схемы: «Вместо того чтобы наполнить буржуазную демократию социалистической жизнью, они загнали сами себя в рамки буржуазного господства»[233].

Дискуссия, в которую были вовлечены самые известные фигуры в социалистическом лагере, не прошла незамеченной для руководства партии независимцев. Для обсуждения ситуации в России и выработки отношения к диктатуре большевиков было созвано совещание членов фракции НСДПГ в рейхстаге с редакторами партийных газет. Оно состоялось в Берлине 11–12 сентября 1918 г. Из-за полицейских преследований Клара Цеткин не смогла приехать из Штутгарта в столицу Германии, но ее открытое письмо циркулировало среди участников совещания[234].

Адольф Иоффе был заранее проинформирован о его проведении, что позволило направить на него из Москвы официального представителя РКП(б). Им стал латышский большевик Петр Стучка, являвшийся наркомом юстиции РСФСР. Главный доклад делал меньшевик Александр Штейн, в целом солидаризировавшийся с выводами Каутского, Стучка выступил с развернутым содокладом[235]. По итогам совещания Правление НСДПГ приняло резолюцию, которая достаточно осторожно выражала солидарность с Российской революцией[236]. Ряд немецких историков указывает на то, что она осудила «красный террор» и подписание Добавочного договора с Германией[237], но в архивном варианте резолюции, привезенном Стучкой в Москву, этого нет.

Резолюция не содержала каких-либо директив или рекомендаций и не могла остановить разгоравшиеся споры. Появившаяся вскоре брошюра Каутского вывела дискуссию о диктатуре большевиков на международную орбиту. Посетившая месяцем позже Берлин Анжелика Балабанова отмечала, что выводы Каутского не вызвали в руководстве НСДПГ особого восторга, там предпочли бы видеть главной целью для критики не террористический характер диктатуры большевиков, а то, что те «слишком быстро заключили мир с империализмом». В то же время ее источники в партийном руководстве, «опираясь на доказательства психологического и фактического характера, заявили, что происходящее в Германии брожение и революционное настроение является больше и прежде всего результатом послеоктябрьских событий в России и их развития»[238].

Не заметить книгу Каутского, теоретика первой величины в международном социалистическом движении, было невозможно. Стучка привез Ленину ее первый экземпляр, да еще и с дарственной надписью автора. Вручая ее посланцу Москвы, Каутский отметил: «…я от всей души желаю, чтобы я оказался неправым»[239]. Получив брошюру, Ленин сразу же принялся писать ответ, благо, что он после ранения находился на излечении в Горках. Времени на серьезный анализ доводов оппонента у него не было, зато хватало полемической остроты, которая нашла свое отражение в бескомпромиссных формулировках ответа «ренегату».

Чутьем опытного политика Ленин понимал, какой сильный удар нанесен по его детищу, и дело было не только в авторитете и былых заслугах Каутского. Многое в доводах немецкого теоретика было слишком очевидным для любого европейского рабочего, вытекало из его собственного жизненного опыта. Каутский был не первым, кто предсказывал России «зондервег», ведущий в исторический тупик, но он разговаривал с новой российской властью на одном языке – языке марксистской доктрины. На его критику можно было ответить либо созданием в стране действительно новой социально-политической системы, социалистической как минимум в своем потенциале, либо словесной перепалкой, в которой взаимные обвинения и негативные ярлыки лишь затуманивали, а не проясняли суть спора.

[202] Иоффе А. А. Германский пролетариат накануне революции // Вестник жизни. 1919. № 5. С. 33.

[203] Соответствующая вербальная нота поступила из Москвы в Берлин 25 сентября 1918 г. (Tych F., Luban O. Die Spartakusführung zur Politik der Bolschewiki. Ein Kassiber Leo Jogiches aus dem Gefängnis an Sophie Liebknecht vom 7. September 1918 // IWK. 1997. H. 1. S. 93).

[204] Берлинская миссия полпреда Иоффе. С. 394.

[205] Иоффе А. А. Германская революция и Российское посольство. С. 37.

[206] Tych F., Luban O. Op. cit. S. 97.

[207] Берлинская миссия полпреда Иоффе. С. 393.

[208] Барт Э. В мастерской германской революции. М., 1923. С. 46–47.

[209] Соломон Г. А. Указ. соч. С. 51.

[210] Письмо Розы Люксембург Юлиану Мархлевскому от 30 сентября 1918 г. Цит. по: Luban O. Russische Bolschewiki und deutsche Linkssozialisten am Vorabend der deutschen Novemberrevolution. Beziehungen und Einflussnahme // Jahrbuch für historische Kommunismusforschung. Berlin, 2009. S. 292.

[211] Соломон Г. А. Указ. соч. С. 53.

[212] См., напр.: Deutsche Tageszeitung. 1918. 31. Oktober.

[213] Советско-германские отношения. Т. 1. С. 649.

[214] РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 3080. Л. 5–8.

[215] Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. S. 162.

[216] Письмо Германа Дункера от 27 мая 1918 г. Цит. по: Tych F., Luban O. Op. cit. S. 97.

[217] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 57.

[218] Товарищи, проснитесь! // «Спартак» во время войны. С. 199.

[219] Briefe Deutscher an Lenin 1917–1923. Vertreter der deutschen Arbeiterbewegung im Briefwechsel mit Lenin / hrsg. von Ruth Stoljarowa und Peter Schmalfuß. Berlin, 1990. S. 44.

[220] Да здравствует всеобщая забастовка! На борьбу! // «Спартак» во время войны. С. 187.

[221] Письмо Кати Дункер Герману Дункеру от 15 сентября 1918 г. Цит. по: Tych F., Luban O. Op. cit. S. 97.

[222] Tych F. Drei unbekannte Briefe Rоsa Luxemburgs über die Oktoberrevolution // IWK. 1991. H. 3. S. 360.

[223] РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 555. Л. 1–3.

[224] Breitscheid R. Gefühl oder Erkenntnis // Sozialistische Auslandspolitik. 1918. 25. Juli.

[225] Stroebel H. Gefühl oder Erkenntnis? // Sozialistische Auslandspolitik. 1918. 8. August.

[226] Zetkin C. Die Kriegsbriefe. S. 432.

[227] Ibid. S. 405.

[228] Puschnerat T. Op. cit. S. 222, 223. С точки зрения биографа, «моральные» оценки, которые давала Цеткин большевикам, никак не импонировали Ленину.

[229] Zetkin C. Die Kriegsbriefe. S. 418–419.

[230] Ibid. S. 422.

[231] Ibid. S. 425.

[232] Биограф Цеткин справедливо видит в этом следование народническим канонам слепого преклонения перед природной революционностью русского народа (Puschnerat T. Op. cit. S. 229).

[233] Zetkin C. Die Kriegsbriefe. S. 426–427, 428.

[234] Основные положения открытого письма Цеткин были опубликованы в статье «Через диктатуру к демократии», которая появилась в прессе НСДПГ 20 сентября 1918 г. (Zetkin C. Für die Sowjetmacht. Artikel, Reden und Briefe 1917–1933. Berlin, 1977. S. 75).

[235] В своем отчете Ленину Стучка утверждал, что его доклад на совещании был главным, и он в общей сложности выступал четыре часа (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 255. Л. 2).

[236] Резолюция была подготовлена Ледебуром и принята участниками совещания при одном голосе против (Информационный бюллетень НСДПГ № 10 от 14 сентября 1918 г. // РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 555. Л. 4).

[237] Wheeler R. F. USPD und Internationale. Sozialistischer Internationalismus in der Zeit der Revolution. Frankfurt am Main, 1975. S. 41.

[238] РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 80. Л. 2.

[239] РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 3. Д. 255. Л. 2. См. также публикацию отчета Стучки о пребывании в Берлине в газете «Правда» 24 ноября 1918 г.