Дверь захлопнулась.
В подвале остались только он, цепь и чадящий факел.
Герман опустил голову. Намордник врезался в скулы. Стальные прутья холодили кожу. Он провёл языком по внутренней стороне металла, почувствовал вкус крови из лопнувшей губы.
Сзади загремели ключами. Охранник отстегнул оставшиеся цепи, грубо, без слов.
— Вставай. Отведут в каморку. Завтра с утра заступаешь.
Герман поднялся, медленно, разминая затёкшие плечи. Ростом он оказался на две головы выше охранника. Тот инстинктивно отступил, положил ладонь на дубинку. Герман даже не взглянул.
Его провели узкими коридорами в каморку при кухне. Койка, рукомойник, крюк на стене. Над рукомойником маленькое мутное зеркало.
Он остался один.
Герман подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел зверь: стальной оскал, кожаные ремни, глаза-льдинки над металлом. Он поднял руку, коснулся застёжки на затылке.
Имплант в шее коротко пискнул, отсчитывая разрешённые пятнадцать минут.
Герман отстегнул намордник.
Сталь отошла от лица. Кожа под ремнями саднила, мокрая, раздражённая, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию, положил на койку. Провёл ладонью по лицу. Шрамы. Глубокие, старые, перекошенный рот, в котором не хватало зубов. Половина лица, месиво из рубцов. Он знал это лицо на ощупь лучше, чем на вид.
Пятнадцать минут свободы.
Он набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Вода потекла по шрамам, закапала на грудь. Он не вытирался. Просто стоял у рукомойника и смотрел на капли, разбивающиеся о фаянс.
Маленькая сучка.
Он повторил это ещё раз. И ещё. Как мантру. Как приказ самому себе.
Потому что если он забудет это, если хоть на секунду позволит себе увидеть в ней не врага, а кого-то ещё, всё станет в тысячу раз сложнее.
Он выдержит. Выполнит контракт. Доведёт её до свадьбы. Получит имя.
А потом убьёт того, кто сделал это с его лицом. Медленно. Долго. С наслаждением.
Ради этого стоило носить намордник. Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило стать зверем.
Имплант пискнул трижды, предупреждение. Пятнадцать минут истекли.
Герман взял намордник с койки. Приложил к лицу. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Зверь вернулся в зеркало.
Наверху, в хозяйском крыле, хлопнула дверь. Это её запирали в покоях. Начиналась новая жизнь.
Герман сел на койку, откинулся к стене и закрыл глаза.
Их игра началась.
И правил в ней не было ни у кого.
Глава 1. Чужой
В первую ночь её заперли в бывшей детской.
Эля поняла это сразу, по выцветшим обоям в мелкий василёк, по царапинам на дверном косяке (чьи-то детские пальцы отмечали рост год за годом), по заколоченному окну, из которого когда-то смотрели на сад. Теперь сад был чужим. Впрочем, как и всё остальное.
Комната оказалась большой, метров двадцать пять, не меньше. Кровать с балдахином, застеленная свежим, но чужим бельём. Шкаф, забитый платьями, все не её, с чужого плеча, но нужного размера (кто-то готовился заранее, продумывал каждую деталь её пленения). Туалетный столик с серебряным зеркалом. Камин, который не топили. Дверь в смежную ванную, приоткрыта, виден край чугунной ванны на львиных лапах.