— Нет. Но владеть зверем в таком возрасте — небывалое достижение.
— Так, чтобы не сожрали? — улыбнулся Раннер.
— Острова не прощают ошибок, — холодно заметил Нойс. — Будешь неосмотрительным — и зверь сожрёт не только тебя, но и всю твою семью.
— Поэтому здесь так много людей, — догадался я.
— Угу, бои среди подростков редки. Клановые, из элиты.
На арене виверна наконец достала скорпикора — дымная струя ударила в хитиновый панцирь, и тварь отшатнулась, скребя лапами по камню. Подросток-хозяин скорпикора поднял руку — сдаётся. Толпа заулюлюкала, кто-то швырнул на арену монету.
Победитель с виверной даже не праздновал — присел рядом с тварью, проверил чешую и осмотрел крылья. Потом достал из сумки кусок сырого мяса и скормил виверне с руки. Тварь взяла мясо аккуратно, не задев пальцев.
Дрессировка через боль? Или что-то другое? Мальчишка обращался с виверной жёстко, без нежности — но и без жестокости.
Не доверие — но и не страх.
На островах всё было сложнее, чем казалось.
Дальше шёл верхний ярус — военный и жилой для тех, кто заслужил. Здесь дома были крупнее, с дворами. Казармы укротителей — длинные приземистые здания с загонами для зверей при каждом. Из-за стен доносились рычание, шипение и лязг цепей. Тренировочные площадки — открытые каменные платформы, где укротители работали с тварями.
Мы видели, как двое мужчин тренировали молодую мантикору без крыльев, с коротким хвостом — заставляли атаковать соломенное чучело. Мантикора билась неохотно, и один из укротителей хлестнул её по крупу плетью. Тварь взвизгнула и рванулась к чучелу, раздирая его в клочья.
Стёпа сплюнул на камень.
— Это не дрессировка. Это пытки.
— Попробуй приручить мантикору лаской, — бросил Нойс, не оборачиваясь. — Она сожрёт тебе руку до локтя, прежде чем ты успеешь протянуть вторую. Здесь выживают как умеют.
Лана шла рядом со мной, и я чувствовал, что она напряжена до предела. Кулаки сжаты, челюсть стиснута, глаза прищурены — злость. Но она держала её внутри, потому что понимала: осуждать людей, живущих на границе с кошмаром — бред.
— И всё-таки это жестоко, — процедила она.
— Да, — сказал Нойс, всё так же не оборачиваясь. — Но мы живы. А те, кто пытался по-другому — нет. Кроме одного.
— Кого?
— Неважно.
За спиной Раннер вёл Нику. Гладиатор смотрел на клетки с бесстрастным выражением.
Но через три площадки мы увидели другую картину. Женщина-зверолов со шрамом через всю левую щёку, сидела на корточках перед молодым дрейком. Раненая тварь лежала на боку — с рваной раной на бедре. Женщина обрабатывала рану мазью, и дрейк, хотя скалил зубы и хрипел, не дёргался. Терпел. Между ними чувствовалось что-то — даже не доверие, а уважение к силе друг друга. Рабочее партнёрство, замешанное на крови и общих боях.
Я в очередной раз подметил, что мы слишком чужие для Юга. Их методы не для нас.
Рынок занимал целый ярус — широкую каменную террасу, нависающую над обрывом. Навесы из шкур и парусины, прилавки из ящиков и досок. Толкотня, крики и десятки запахов, одновременно бьющие по ноздрям.
Торговали всем, что давали твари.
Чешуя виверн — пластинами и россыпью, разных цветов и размеров. Красная — от огненных, зелёная — от кислотных, чёрная — от глубинных. Чешую покупали оружейники для доспехов, алхимики для зелий, строители для черепицы — хитиновая черепица не горела и держала удар.
Яды — в запечатанных склянках, с ярлыками. Мантикоры — парализующий. Василиска — разъедающий. Скорпикора — некротический.
Склянки стояли рядами, и продавец — тощий старик с одним глазом — перечислял свойства с будничным видом аптекаря.
Когти, клыки, рога — навалом, в мешках и корзинах. Рог грифонокраба — массивный, серый, из материала прочнее стали. Из таких делали наконечники для копий, и Стёпа задержался у прилавка, вертя один в руках с профессиональным интересом.
Шкуры — целые и кусками. У дрейка — чешуйчатая и гибкая, для лёгких доспехов. У василиска — жёсткая, кислотоупорная, для перчаток и фартуков алхимиков.