Рассказчица присела в книксене, так что ее шелковый подол прошуршал по полу. Затем она уселась в свое кресло и воззрилась на мистера Кэмпбелла – взволнованная, торжествующая, отважная.
История это была не нова и для нас. Когда-то ее напечатали в газете Шарлоттауна, и мы все читали вырезку в альбоме тети Оливии, откуда ее узнала и сама Рассказчица. Тем не менее слушали мы как завороженные. Я записал просто слова, которыми она пересказала старую побасенку, но мне никогда не передать те волшебство, яркость и дух, которые в эти слова вдохнула Рассказчица. История ожила в ее устах. Дональд и Нил, Нэнси и Бетти присутствовали здесь, в этой комнате. Мы видели, как сменяются выражения на их лицах, мы слышали их голоса, сердитые и нежные, ехидные и веселые, с лоулендским и хайлендским акцентами. Мы распознали в дерзкой речи Бетти Шерман все переплетения кокетства, искреннего чувства, дерзости и лукавства. Мы напрочь позабыли о мистере Кэмпбелле.
А между тем этот джентльмен молча вытащил бумажник, извлек оттуда купюру и торжественно вручил ее Рассказчице.
– Вот вам пять долларов, – произнес он, – ваша история стоила каждого цента. Вы и впрямь чудо. Однажды весь мир признает это. Я немало повидал, и мне приходилось слышать кое-что стоящее, но я никогда не получал такого удовольствия, как сегодня, – от этой истрепанной древней сказки, знакомой мне с колыбели. А теперь могу я попросить вас об одолжении?
– Разумеется, – сказала очень довольная Рассказчица.
– Изложите мне таблицу умножения, – попросил мистер Кэмпбелл.
Мы дружно вытаращились на него. Конечно, мистера Кэмпбелла можно назвать чудаком. Но зачем, ради всего святого, ему понадобилась таблица умножения?! Удивилась даже сама Рассказчица. Впрочем, она тут же начала прямо с «единожды один» и дошла до «двенадцать умножить на двенадцать». Она просто повторяла заученное, но ее интонация менялась по мере того, как каждая последовательность подходила к концу и истощалась. Нам и в голову не приходило, сколько всего есть в таблице умножения. В изложении Рассказчицы тот факт, что «трижды три девять», оказывался на редкость нелепым, «пятью шесть» едва не заставило нас расплакаться, «восемью семь» предстало самой трагичной и пугающей вещью из всего, что я когда-либо слышал, а «двенадцать умножить на двенадцать» прозвенело, как победный трубный глас.
Мистер Кэмпбелл довольно кивал.
– Так и думал, что у вас замечательно выйдет, – сказал он. – Я тут на днях наткнулся в одной книге на фразу: «Ее голос сделал бы волшебной и таблицу умножения!» Оно мне вспомнилось, пока я слушал ваш голос. До того я не верил, что это может быть правдой, но теперь верю.
Затем он отпустил нас.
– Видите, – сказала Рассказчица по дороге домой, – никогда не надо бояться людей.
– Но ведь мы не все Рассказчицы, – возразила Сесили.
Вечером мы услышали, как девочки разговаривают у себя в комнате.
– Мистер Кэмпбелл никого из нас, кроме Рассказчицы, даже не заметил, – говорила Фелисити, – но если бы я надела свое лучшее платье, может, не все внимание досталось бы ей одной.
– Как думаешь, ты смогла бы поступить, как Бетти Шерман? – рассеянно спросила Сесили.
– Нет. Зато Рассказчица, наверное, смогла бы, – довольно резко ответила Фелисити.
Глава 8. Трагедия детства
Рассказчица на неделю уехала в Шарлоттаун – навестить тетю Луизу. Жизнь сразу утратила краски, и даже Фелисити признала, что без нашей подруги немного тоскливо. Однако через три дня после ее отъезда Феликс по дороге домой из школы поведал нам нечто, немедленно придавшее всем остроты ощущений.
– Угадайте, что? – произнес он торжественным и в то же время возбужденным тоном. – Джерри Коуэн сказал мне сегодня на перемене, что он видел портрет Бога, что у него дома есть старая история мира в красной обложке и что он смотрел на него часто.
Только подумать: Джерри Коуэн часто разглядывал такую картинку! Мы были под глубоким впечатлением – как и задумывал Феликс.
– А Джерри сказал, что именно там нарисовано? – спросил Питер.
– Нет, только, что на картинке Бог, идущий по Эдему.
– О, – прошептала Фелисити (несмотря на ненасытное любопытство, мы обсуждали предмет вполголоса, ибо инстинкт и воспитание научили нас с благоговением произносить Великое Имя и вслух, и про себя), – о, а может ли Джерри Коуэн принести книгу в школу и показать нам картинку?
– Я спросил его об этом, как только он договорил, – ответил Феликс. – Он сказал, возможно, но не обещал, потому что ему надо спросить маму, разрешается ли брать такую книгу в школу. Если она разрешит, он принесет ее прямо завтра.
– Ой, мне почти страшно смотреть на такое, – с дрожью в голосе сказала Сара Рэй.
Полагаю, мы все до некоторой степени разделяли ее страх, и тем не менее на следующий день отправились в школу, сгорая от любопытства. Но нас ждало разочарование. Возможно, утро оказалось для Джерри Коуэна мудренее, а возможно, мать подала ему идею. Так или иначе, он объявил нам, что не может принести историю в красной обложке в школу, но, если мы решим купить картинку, то он выдерет ее из книги и продаст нам за пятьдесят центов.
Вечером в саду мы всесторонне обсудили этот вопрос на серьезном совещании. Нам всем недоставало наличности, поскольку большая часть наших денег ушла в фонд школьной библиотеки. Однако собравшиеся пришли к единодушному мнению, что картинка должна принадлежать нам и все равно, на какие финансовые жертвы придется ради этого пойти. Чтобы собрать сумму, с каждого требовалось примерно по семь центов; Питер мог вложить только четыре, зато Дэн отдал одиннадцать, так что все сошлось.
– Пятьдесят центов – дороговато за картинку, но тут, конечно, другое, – сказал Дэн.
– К тому же там ведь еще и Эдем нарисован, – добавила Фелисити.
– Скажите на милость, продавать изображение Бога, – произнесла Сесили потрясенным, испуганным голосом.