Патриарх не отвёл взгляда.
— Насколько?
— По-разному. Сущность приспосабливается к оболочке, оболочка приспосабливается к сущности, память тела постепенно теряет значение, но не исчезает полностью, если закрепление было устойчивым. Некоторые сохраняют речь, понимание приказов, простые навыки прежнего тела и способность действовать в группе. Некоторые становятся слишком чужими. Их нельзя выпускать в храмовый район без постоянного наблюдения, но можно выпустить навстречу наступающему врагу.
— Значит, угроза всё-таки есть.
— Конечно.
Это «конечно» прозвучало так спокойно, что Патриарху на мгновение захотелось ударить ладонью по столу, не ради спора и не ради власти, а только для того, чтобы заставить стоящего перед ним человека хоть как-то признать тяжесть сказанного. Но он не ударил. Слишком поздно было требовать от Аврела человеческого тона, когда сам Патриарх позволил использовать его нечеловеческую силу для спасения Церкви.
— И ты считаешь эту угрозу приемлемой?
— Я считаю её меньшей, чем удар Шардала по неготовому Ларнасу. Если мы откажемся от носителей, мы всё равно будем защищаться. стражей, стенами, батареями, эфиристами, запасами, подземными переходами и верой людей в неприкосновенность главного храма. Этого хватит, чтобы дорого умереть. Но этого недостаточно, чтобы заставить Ардора Таргор-Увира отступить.
Имя Ардора легло между ними не как имя врага вообще, а как обозначение отдельной силы, которую уже нельзя было растворить в словах «Шардал», «король», «Корпус Егерей» или «марсанская армия». Патриарх впервые за разговор ощутил, что вся работа Машины, все списки осуждённых, все споры Совета, все перемещения храмовой стражи и все расчёты по весне в сознании Аврела сходятся не только к обороне острова. Шардал мог объявлять войну, флоты могли готовить базы, короли могли подписывать указы, но главным противником для сущности в теле его сына оставался тот, кого Машина уже однажды пыталась получить и не удержала.
— Ты хочешь заманить его на нижние уровни, — сказал Патриарх.
— Он сам туда придёт, если поймёт, что Машина продолжает работать.
— А если не придёт?
— Тогда он не тот человек, каким его считают.
Патриарх долго молчал. Наверху Ардора называли проклятием Церкви, убийцей надежд, разрушителем тайных трудов Ордена Песочных часов, герцогом, чьё существование стало угрозой самой идее неприкосновенности Ларнаса. В более трезвых докладах его называли командиром с необычным опытом, человеком, пережившим то, что не должен был пережить, и фигурой, вокруг которой Шардал слишком быстро собирает новые способы ведения войны. Аврел же говорил о нём иначе. не с ненавистью, не с обидой и не с церковным презрением, а с вниманием охотника, который видит в добыче не мясо, а ключ к следующему состоянию собственной силы.
— Церкви нужен не Ардор, — сказал Патриарх. — Церкви нужно выстоять.
— Чтобы выстоять, нужно лишить противника того, кто способен превратить штурм в управляемую операцию. Если он погибнет, Шардал станет осторожнее. Если он будет взят живым, у нас появится то, ради чего Машина перестраивалась с самого начала.
— Ты говоришь о нём как о материале.
— Он и есть материал. Редкий, опасный, подготовленный и уже изменённый. Именно поэтому он сверхценен.
В комнате с картами стало тихо, хотя за стеной по-прежнему работал зал Машины, двигались служители, переговаривались эфиристы и скрипели перья писцов. Патриарх вдруг ясно вспомнил другой голос, голос своего сына, который когда-то говорил о призыве с восторгом, тревогой, жадностью и желанием доказать, что именно ему суждено открыть Церкви путь туда, куда прежние поколения только заглядывали через щель. В тех словах тоже было много опасного, но там оставалось человеческое пламя. Теперь перед ним стояло то, что это пламя погасило и использовало оставшуюся оболочку как удобный светильник.
— Ты не должен забывать, что пока действуешь от имени Церкви всех богов, — сказал Патриарх.
— Я не забываю.
— Тогда запомни ещё одно. Я снял запреты ради Ларнаса, но не ради твоего личного стремления получить Ардора.
— Это одно и то же, если результатом станет победа.
— Нет, — жёстко произнёс Патриарх, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучала не усталость, а власть. — Это не одно и то же. Победа Церкви может потребовать страшных средств, но средство не имеет права объявить себя целью. Ты получил людей, накопители, доступ к нижним уровням, и молчание Совета, пока всё это служит обороне Ларнаса. Если я увижу, что ты жертвуешь островом ради охоты на одного человека, я остановлю тебя тем, что ещё останется у меня в руках.
Аврел смотрел на него без видимой реакции, и именно отсутствие реакции делало ответ опаснее любой вспышки. В нём не было страха перед Патриархом, но было понимание границы, которую пока не следовало пересекать. Церковь оставалась слишком большой, слишком полезной и слишком глубоко связанной с Машиной, чтобы превращать её главу в открытого противника раньше времени.
— Оборона Ларнаса требует, чтобы Ардор вошёл в храмовый район, — сказал он после паузы. — Я не буду разрушать остров ради него. Я сделаю так, чтобы он пришёл туда, где остров всё равно придётся защищать.
Патриарх принял этот ответ не как успокоение, а как временное совпадение интересов. Возможно, именно на таких совпадениях теперь и держался Ларнас. Церковь хотела выжить, Патриарх хотел сохранить хотя бы остатки управления, Аврел хотел довести Машину до следующего состояния, храмовая стража хотела получить оружие против будущего штурма, Совет хотел не признавать, что уже разрешил непоправимое, а наверху тысячи служителей продолжали совершать обычные молитвы, не зная, сколько тел сгорает под их ногами за сутки и сколько новых существ уже ждёт приказа в секторах наблюдения.
— Покажи мне их, — сказал Патриарх.
Аврел провёл его не обратно в главный зал, а ниже, через боковой проход, где стены были толще, двери тяжелее, а стража стояла не храмовая парадная, а отобранная из тех, кто уже видел результаты процедур и после этого не попросил перевода. В третьем секторе наблюдения не было решёток в тюремном смысле, но каждое помещение держалось на камне, металле, эфирных запорах и постоянном давлении малых контуров, привязанных к Машине. Здесь находились пригодные носители после первичной проверки. одни сидели неподвижно, словно ещё прислушивались к телу, другие медленно ходили по каменным комнатам, третьи выполняли простые команды стражи, и почти все при приближении Аврела поворачивали головы одновременно, не как солдаты на построении, а как существа, почуявшие центр силы, через который их втянуло в этот мир.
Патриарх остановился у смотрового окошкаа. В первой комнате высокий мужчина с перевязанным плечом стоял у стены, и лекарь за преградой отмечал, как быстро затягивается свежий разрез на его предплечье. Во второй женщина, ещё вчера числившаяся безнадёжно больной в лечебнице Храма Милосердия, поднимала тяжёлый каменный блок с такой лёгкостью, что двое стражников невольно переглядывались после каждого повторения. В третьей трое носителей слушали команды старшего служителя и с задержкой, но правильно меняли положение относительно нарисованных на полу линий, будто их учили не ходить, а заново понимать порядок пространства.