Тор: Бог-Инженер: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Второе: человек умирал, спасая чужую жизнь ценой своей. Та же логика самопожертвования, что и в любой древней истории про асов, идущих в одиночку на дракона. Резонанс по поступку.

Третье, главное: человек умирал с ощущением незавершённого. Не с покоем или с примирением. Воля его в момент смерти была направлена вперёд, за саму смерть, в то, что он не успел докончить. Эта воля по асгардским меркам была невелика; крошечная, человеческая, конечная, но именно её малость и сделала возможным то, что произошло дальше.

Душа Святослава Громова, выброшенная из мёртвого тела той самой остаточной волей — не до конца — была втянута в прокол, который Холод Настронда оставил в Узоре. Она прошла сквозь толщу между мирами как невесомый пар, как мелкий песок, как то, что само по себе не имеет направления или намерения. Святослав в этот момент уже ничего не воспринимал. Он умер. Его тело осталось под весенним льдом, и Корнеев его действительно искал в тот день, и нашёл, и сидел в кабинете один со стаканом, потому что так было положено. Но то, что было Святославом помимо тела, то, что инженер старой школы назвал бы, морщась от непривычного слова, «душой», это нечто было уже не там.

Оно было в шве. А потом оно нашло искру.

Тут важно сказать, чем это не было.

Это не было подселение. Святослав не вошёл в тело Тора как второй жилец в чужой дом. Это не было замещение. Святослав не вытолкнул Тора из его собственной искры и не занял его место. Тор был слишком большой, чтобы его можно было вытолкнуть. К тому же Тора нечем было замещать; искра жила, пусть и треснутая, и пустого сосуда, в который мог бы войти новый хозяин, в этот момент не было.

Это было другое, более редкое явление, и в Девяти мирах не имеющее общего названия. Но в гномьих кузнях, если бы гномы об этом говорили, оно называлось бы спайкой. Когда у заготовки идёт трещина, мастер не выбрасывает её и не ставит заплатку; он находит другой металл, родственный по составу, и впаивает его в трещину; и оба металла, расплавляясь по краям, становятся одним. Шов после такой спайки иногда заметен, иногда нет; но это уже не два металла, это один, с новой структурой и иногда с новыми свойствами.

Душа Святослава была родственным металлом. Конечно не такой же; она была намного меньше, проще, человеческая, но близкой: тоже искра, тоже воля, тоже что-то живое. И когда её втянуло в трещины искры Тора, она пошла именно туда, куда была впору. По швам. Тонким слоем по всем разломам сразу. Холод, который до этого медленно пожирал Тора через трещины, встретил в трещинах вещество — и остановился. Душа Святослава не была сильнее Холода Настронда; она была неизмеримо слабее. Но Холоду больше нечего было пожирать: трещины были заполнены.

Это и спасло Тора. Не сила, не воля, не магия Асгарда, а то, что в нужный момент в нужное место попал кусок очень маленького, но правильного по природе вещества.

Дальше произошло то, что должно было произойти с любой спайкой, два вещества начали сплавляться. Сначала по краям, потом глубже. Искра Тора, тысячелетняя, плотная, живая, потянулась к чужой материи и стала её обтекать, впитывать, делать своей. Это был не сознательный процесс, ведь Тор спал, Тор был в стазисе, Тор ничего об этом не знал, просто это было свойство искры аса. Искра аса по природе своей поглощает родственное. За тысячу лет искра Тора уже поглотила в себя многое: память предков, отголоски сил, оставленных на полях битв. Святослав был для этой искры не чужим явлением, а ещё одним вкладом, странным по происхождению, но не по сути.

Сплавление шло восемь дней, пока тело Тора лежало без сознания.

К концу этих восьми дней внутри искры было следующее.

Тор, весь, целиком, со всей своей памятью и природой. Никуда не исчезнувший. Не разделённый на части. Не отодвинутый в сторону.

И растворённое в нём, неотличимое от него по составу, как соль растворена в воде, тонкое присутствие чего-то иного. Не личности. Не имени. Не голоса в голове. А манеры мышления: способность останавливаться перед действием и считать. Способность взглянуть на собственный поступок со стороны и оценить его трезво. Способность слышать сомнение и не давить его. Способность задавать себе вопрос зачем.

И поверх этого куски памяти. Не воспоминания Святослава Громова о нём самом; те ушли вместе с человеком, который умер в реке. Но то, что Святослав знал о мире: формулы, факты, образы, чертежи, сюжеты прочитанных книг, фрагменты фильмов и чужих историй, услышанных по дороге, всё это осталось. Оно легло в память Тора как отдельный пласт; без объяснения, откуда взялось, но с полной уверенностью, что это его память.

Сюда же лёг целиком, без потерь, пласт совсем особенный. Истории про существ, которых Святослав называл «Мстителями». Лица, имена, события, последовательность. Тор знал теперь их так, как знал собственную родню, но не помня, откуда. Просто знал.

И сейчас, на восьмой день, когда целители Асгарда уже решили, что душа Тора, видимо, ушла насовсем, и стояли молча, ожидая распоряжения Всеотца, тело на ложе сделало вдох глубже обычного. Глаза Тора открылись.

Это были его глаза. Светлые, голубые, с особенным небесным оттенком. Хеймдалль на Биврёсте в эту секунду повернул голову и не увидел ничего, чего не видел бы раньше: искра сына Одина горела как всегда плотно и ровно. Один в своих покоях поднял взгляд от Гунгнира и почувствовал то же самое: его сын вернулся.

Они оба были правы.

И оба они немного — самую малость, на величину человеческого вздоха посреди тысячелетнего дыхания, — ошибались.

Первое, что увидел Тор, был потолок.

Это был знакомый потолок. Высокие тёмные балки, переплетённые рунами, между балками синева, и в синеве плавали медленные искры, которые в палатах целителей всегда жили под потолком, как мошкара над летним прудом. Тор знал этот потолок тысячу лет. Он лежал под ним мальчишкой после неудачного полёта на молодом пегасе, юношей после первой раны от тролля, воином после десятка походов. Потолок был свой.

И всё же что-то было иначе.

Не в потолке — в нём. Раньше Тор жил только внутри своих мыслей. Сейчас же между ним и его мыслями появилось маленькое, ровное расстояние, в один вдох, не больше, но в этом расстоянии умещалось целое движение. Можно было посмотреть на собственную мысль прежде, чем додумать её до конца, или отложить её, а можно было спросить себя: зачем.

Это было странно, но не было чужим. Это по-прежнему были мысли Тора, сына Одина, только теперь они шли медленнее и видели сами себя.

Он не успел задержаться на этом, как рядом ахнули.

— Очнулся, — сказал женский голос, дрожа на грани шёпота и крика. — Госпожа!

Тор медленно повернул голову.

Фригга сидела у его ложа на низкой скамье, и было видно, что она сидит здесь долго: волосы убраны не так аккуратно, как обычно, на коленях лежит шитьё, к которому она давно не прикасалась. Её лицо было бледное, с тонкими тенями под глазами, которые появляются у матерей от долгих бессонных ночей. Когда она увидела, что Тор смотрит на неё осмысленно, что-то в её позе почти сделало то движение, которое в других асах называется «сорваться»; но Фригга была королевой Асгарда и не позволила себе сорваться полностью. Она только зажала рот ладонью и закрыла глаза.

— Мама, — сказал Тор.