Я чистила картошку и думала о нём. О том, как он стоял у окна и смотрел в темноту. О том, как он был один всё это время. О том, что он ждал меня. О том, что он сжёг моих врагов. И о том, что завтра он женится на дочери одного из них.
Я хотела понять. Я хотела знать, почему он это делает. Политика? Власть? Или он просто сдался?
Дверь кухни открылась, и вошёл стражник. Высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с золотым гербом. Он оглядел кухню и остановился на поварихе.
— Повариха, — сказал он. — Король требует ужин в свои покои. На двоих.
На двоих.
Я сжала нож так, что побелели костяшки. Повариха засуетилась, закричала на служанок, начала собирать корзину.
— Маришка, тарелки! Тина, кубки! Хлеб! Мясо! Сыр! Быстрее, быстрее!
Они бегали вокруг неё, как муравьи, складывая всё в корзину. Я смотрела на них и не могла двинуться.
— Я понесу, — сказала я.
Повариха удивлённо моргнула:
— Ты? Ты же только очнулась. Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня! А у тебя голова не кружится? Ты упадешь, разобьешь посуду, а потом нам из твоей зарплаты вычтут.
— Я в порядке, — сказала я. — Я хочу помочь. Мне нужно привыкнуть к работе. Иначе я никогда не вспомню, как здесь всё устроено.
Она посмотрела на меня с сомнением, потом пожала плечами и махнула рукой:
— Неси. Но если уронишь — вычту из твоего жалованья. Ты знаешь правила.
Я взяла корзину. В ней были тарелки, кубки, хлеб, мясо, сыр, масло. И бутылка вина — дорогого, в резной стеклянной бутылке. Я чувствовала его запах даже через пробку. Тёмное, терпкое, с нотками дыма и мёда. Он любил такое вино. Он всегда любил его.
— Иди, — сказала повариха. — Только быстро. И не останавливайся по пути. Если у тебя закружится голова, ты не стой, а садись. Но посуду не урони.
Я кивнула и вышла из кухни.
Коридоры были пустыми. Слуги разбежались, готовясь к завтрашнему празднику. Где-то вдалеке слышались голоса — приглушённые, весёлые. Люди смеялись. Они готовились к свадьбе.
А я шла по коридору и чувствовала, как моя ярость растёт с каждым шагом.
Я знала эту дорогу. Я помнила каждый поворот, каждую ступеньку, каждую трещину в камне. Я бы могла пройти с закрытыми глазами. Я помнила, как мы шли здесь с ним — я смеялась, он держал меня за руку, и я думала, что это будет длиться вечно.
Это длилось не вечно. Это длилось всего год. А потом он пришёл ко мне в камеру и сказал «прости».
Я остановилась перед большой дубовой дверью. На ней был золотой герб — дракон, сжимающий в лапах рубин. Раньше на этом месте был просто дракон. Теперь он стал королём.
Я постучала.
— Войдите, — сказал его голос.
Я толкнула дверь и вошла.
Он стоял у окна. Спиной ко мне. В руке — кубок с вином. Он смотрел в темноту и не оборачивался. За окном сгущались сумерки, и его силуэт казался чёрным на фоне багрового заката.
Я поставила корзину на стол и хотела уйти.
Но не ушла.
Я стояла и смотрела на него. На его плечи. На его руки. На его тёмные волосы, в которых я не видела седины. Он не изменился. Ни капли. Только стал старше. Тяжелее. Опаснее.
— Я сказал, поставь и уходи, — сказал он. Голос был холодным, чужим. Я помнила его другим. Тёплым. Дрожащим от чувств.