Я взглянул в окно. Там царила абсолютная темнота, лишь смутные тени метались на фоне редких уличных ламп. Или это у меня в глазах мутнеет…
— Парни! Если я не поем, я не боец…
— Как будто ты поевши боец, — хмыкнул Коновалов, натягивая сапоги.
Спорить и разбираться я не стал. Я сейчас был готов сожрать табурет. Точно! Столовая!
Преодолевая дикую слабость и муть в глазах, я пошел на выход. Коридоры пусты. Защелка на входной двери корпуса оказалась массивной, и я еле справился с ней своими дрожащими руками.
Дверь открылась легко и тихо. Я выключил свет в тамбуре и шагнул на улицу. В небе пронзительно верещали птеры. Эти полудраконы-полулетучие мыши дрались между собой в вышине. В окнах столовой, находившейся на другой стороне плаца, уже горел свет. Метров сто. Дойду.
Я сделал пять шагов и замер. Мне на плечо с мерзким хлопаньем крыльев уселся птер. Тварь невыносимо воняла и противно шевелила усиками, принюхиваясь.
Я дёрнул рукой на одних рефлексах и поймал его за длинную шею. Тварь истошно заверещала.
Тут же что-то резко дёрнуло меня за шиворот назад, и я с грохотом рухнул на спину на крыльцо.
— Вставай! — прошипела подхватившая меня Зара и потащила обратно к двери.
Твари, привлеченные криком, атаковали всем скопом. Сверху обрушилась целая стая. Но Зара зажгла… свою кожу. Она вспыхнула вся, с ног до головы. Резкая волна жара и ослепительная вспышка на миг отпугнули тварей, и мы успели юркнуть в тамбур. Зара потушила огонь и захлопнула дверь.
С пяток самых юрких тварей всё же успело залететь внутрь. Зара пускала мелкие огненные шары, раздавая их легко, как щелбаны. Щелчок — красная вспышка — огненный трассер — писк и едкая вонь палёной шерсти и мяса.
— Ты чего, придурок, сдохнуть захотел?! — шипела она в такт шипенью своих огненных шаров.
Я посмотрел на свою руку и криво улыбнулся. Птер, которого я держал в руках, сдох.
— Можешь его прожарить? — я раскрыл слегка трясущуюся ладонь.
— Ты чего, совсем больной? Погоди! Тебя вчера вечером лечили, а ты не поел… кретин! — дошло до неё. — Брось каку! Сожрешь — подхватишь птерогрипп. Сам не сдохнешь, зато мозги превратятся в кашу. Впрочем, для тебя это, может, и не страшно…
— Есть… дай поесть!
Зара порылась в карманах и достала моток коричневой веревки.
— Две Искры! Отдашь после Подземелья! А если сдохнешь — заберу твое копьё!
— Идет. Это веревка, чтобы повеситься? — улыбнулся я через силу.
Зара оторвала полметра веревки.
— Откуси чуть-чуть. Жуй. Но не глотай. Она должна сама рассосаться во рту, как рассосется — кусай следующий. Этого хватит продержаться до завтрака. Пошли! Пожиратель птеров.
Я принюхался. Пахла веревка… керосином. Но я откусил кусочек и зажевал. Кусочек тут же разбух во рту раз в десять. На вкус такой же, как на запах, — отвратительный, химический, противный. Зато хоть желудок почти сразу прекратил скручивать меня болью.
Мы поднимались на второй этаж. Мысли прояснялись, зрение восстанавливалось.
— Что это? — спросил я, пережевывая жесткие волокна.
— Вобла. Витаминно-обогащенная ларва.
— А! — с пониманием отнесся я к этому заявлению. — Вобла — это круть… только не стоит она двух Искр.
— Стоит, я же тебе её продала, — хмыкнула Зара.
Она шла впереди. Одета девушка была в странный балахонистый наряд. Который, к слову, пока она горела, ничуть не пострадал и не испортился. В отличие от моей формы! Новой, между прочим. Она поплатилась в тех местах, где жар Зары её коснулся. Новая форма — пять искр, вспомнил я прейскурант.
У дверей в нашу комнату стояла разномастная команда второкурсников. Ржавый и Туча вырядились в кольчуги. Местами порванные и наспех отремонтированные какими-то кожаными шнурками. Ржавые. На головах — шапки-ушанки. У всех, кроме меня и Зары, были шапки-ушанки. Масло в черной форме. А Толстый стоял в телогрейке. Как и вся моя команда. Телогрейки и шапки.