— На приёме, — сказал он. Медленно. Подбирая слова — или решаясь. — Тот генерал. Асано. Вы смотрели на него.
Не вопрос. Констатация. Без упрёка — но с чем-то за ней, за этой констатацией, с чем-то, что он прятал в ровности тона, в нейтральности формулировки.
— Да, — ответила Аяме. Правда — всегда проще. — Смотрела. Мне показалось... что я его знаю. Ошиблась.
Кацуро молчал. Секунду. Две. Потом — повернул голову. Посмотрел на неё — в полутьме, в лунном свете (луна — узкая, зимняя, серебряная — висела над соснами, давая ровно столько света, чтобы видеть лица, но не выражения). Посмотрел — долго. С тем взглядом, который она не умела классифицировать, который не вписывался ни в одну из её категорий: не оценка, не подозрение, не желание. Что-то — поверх. Глубже. Больнее.
— Почему я? — спросил он. Тихо. Так тихо, что Аяме — на мгновение — не была уверена, что услышала. Что — не придумала. Что это — не её собственный вопрос, заданный ей же ночной тишиной. — Из всех людей при дворе. Из всех — кому вы могли предложить этот союз. Почему — я?
Вопрос — простой. Законный. Тот, который должен был прозвучать — давно, в первый день, в первый час, когда она пришла к нему с предложением, невозможным в своей прямоте. Не прозвучал — тогда. Прозвучал — сейчас. Ночью. На веранде. Когда между ними — расстояние руки и запах ночных цветов и всё то, что копилось — с тренировки, с конюшен, с взгляда через зал.
Аяме молчала. Потому что — правда. Правда — невозможна. Правда — звучит как безумие: «потому что вы — рядом каждый раз, когда я умираю, и я не знаю — враг вы или спасение, и единственный способ выяснить — быть ближе, быть рядом, быть вашей.» Правда — нечеловечна. Правда — из шести жизней и пяти смертей. Правда — не для этой ночи.
Но и ложь — невозможна. Не — сейчас. Не — ему. Не — с его голосом, тихим и уязвимым, не — с его вопросом, который стоил ему больше, чем он показывал.
Молчание — затянулось. Стало — ответом. Неправильным. Он кивнул — медленно, как человек, получивший подтверждение тому, чего боялся.
— Вы смотрите на меня, — сказал он. Ещё тише. Не глядя — в сад, в темноту, в сосны. — Так, будто знаете меня тысячу лет. И ненавидите — за каждый из них.
Слова — ударили. Под рёбра. Точно. Больно. Так, как бьёт только правда — чужими устами, в неожиданный момент, когда не готова, когда щиты опущены, когда — ночь, и цветы, и его голос, и его профиль в лунном свете.
Тысячу лет. Ненавидите.
Не тысячу. Шесть. Шесть жизней. Шесть вёсен. Пять ножей — и он, всегда — рядом, всегда — в поле зрения, всегда — с этим лицом, последним, что она видит перед темнотой. Да — она смотрит. Да — в её взгляде — всё это: шесть кругов подозрения, страха, гнева, непонимания. Шесть кругов вопроса без ответа. Шесть кругов — ты? Ты — виноват? Ты — причина? Или — нет? И если нет — то почему ты всегда здесь? Почему — каждый раз? Почему — твоё лицо — последнее?
И — не ненависть. Не. Не — ненависть. Она хотела бы — ненависть проще, чище, не болит так, не путает, не заставляет стоять ночью на веранде и чувствовать его тепло и хотеть — ближе.
Глава 23. После поцелуя
Она проснулась — и первой мыслью было: губы.
Не страх. Не план. Не привычное утреннее перечисление: где я, когда я, кто рядом, где выходы. Нет. Губы. Его. На её. Вкус — сливового вина, ночного воздуха, его дыхания. Тяжесть его руки — на затылке. Звук — его голоса, произносящего её имя так, будто оно было молитвой, или проклятием, или тем и другим.
Аяме лежала — на спине, глядя в потолок, в утренний свет, сочащийся сквозь сёдзи, — и чувствовала собственное тело так, как не чувствовала давно. Не инструментом — не оболочкой, которую нужно кормить и тренировать и прятать от ножей. Живым. Отдельным. Своим. Тело — помнило: его ладонь на спине, его пальцы в волосах, его грудь — твёрдую, горячую — под её руками. Тело помнило — и хотело. Снова. Ещё. Больше.
Она села. Провела ладонью по лицу — медленно, как собирая себя, как проверяя: здесь ли — та Аяме, которая пришла в этот дом с расчётом и стратегией? Здесь ли — пять жизней холодного, ясного ума? Здесь ли — осторожность, которая хранила её от второй до пятой смерти — не от самой смерти (её не удавалось избежать), но от безумия, от потери себя, от того, чтобы стать — жертвой, а не игроком?
Здесь. Всё — здесь. Но — тише. Дальше. Как голос из соседней комнаты: слышен, но не руководит. Потому что поверх него — другой голос. Его. «Аяме.» Четыре слога — и всё остальное тонет.
Хана пришла — с водой, с гребнем, с утренней рутиной, в которую Аяме погрузилась, как в спасение. Привычные движения: умыться, одеться, уложить волосы. Привычные вопросы: «Какое кимоно, госпожа? Завтрак в малом зале? Передать что-нибудь управляющему?» Привычные ответы — на автомате, не думая, потому что думать — опасно, потому что если начнёт — не остановится.
Она выбрала кимоно цвета бледной глицинии — не намеренно, не с подтекстом. Или — намеренно? Она не знала. Не хотела знать. Позволила Хане уложить волосы — проще, чем вчера, без гребней, просто лента и шпилька. Посмотрела на себя в бронзовое зеркало — и увидела: ту же Аяме. То же лицо. Те же глаза. Ничего не изменилось. Снаружи — ничего.
Внутри — всё.
Она вышла в коридор — и замедлила шаг. Прислушалась: к тишине дома, к звукам — далёким, утренним, обычным. Его голос — нет. Не здесь. Не рядом. Может быть — уже ушёл. На тренировку, в ставку, к делам. Может быть — избегает. Может быть — жалеет. Может быть — ночь была ночью, а утро — утром, и между ними — стена, которую он выстроит заново, ровную, вежливую, непроницаемую.
Тачибана-сама. Доброе утро. Вам чаю?
Желудок сжался — от этой мысли. Холодно. Тошнотворно. Так, как сжимался только перед — весной. Перед ножом. Перед тем, что неизбежно и непоправимо.
Вот, подумала Аяме, останавливаясь в пустом коридоре, прижимая ладонь к стене — для равновесия, для опоры, для иллюзии контроля. Вот — то, чего ты боялась. Вот — почему нельзя было. Вот — цена.
Она влюблялась. Не «может быть». Не «кажется». Не — та осторожная формулировка, за которой можно спрятаться, притворяясь, что ещё не поздно, что ещё можно — отступить, отрезать, вернуться к плану. Нет. Влюблялась — по-настоящему. В его руки, в его голос, в его кивок через зал, в его смех у конюшен, в его «Аяме» — четыре слога — и мир переворачивается.
В мужчину, который, может быть, убивает её каждую весну.
В мужчину, который, может быть, не виноват ни в чём.