В этом круге — они незнакомы. Он не знал её лица. Она — знала его. Каждую линию, каждый шрам (тонкий, над левой бровью — от тренировочного меча, полученный в четырнадцать лет, он рассказывал ей об этом — в другой жизни, в другой постели, в другом мире, который закончился ножом и лепестками).
Четвёртый круг. Ёширо.
Память — не вспыхнула. Не обожгла. Пришла — медленно, тяжело, как приходит прилив: неостановимо, но без насилия. Просто — заполнила. Просто — была.
Его руки — на её лице. Большие, горячие, пахнущие кожей и лошадьми. «Я не дам тебя в обиду. Слышишь? Никому. Никогда.» Голос — хриплый от чувства, от той избыточности, которая была его главной чертой: слишком много всего, слишком быстро, слишком яростно. Любил — как воевал: всем телом, без оглядки, без тактики.
Его смех — громкий, заразительный, на весь дом. Его злость — такая же громкая, такая же избыточная. Его клятвы — щедрые, горячие, данные так легко, словно слова ничего не стоили, словно обещание — это дыхание, которого всегда достаточно.
Его отсутствие — в тот день. Весенний. Последний. Когда лепестки сакуры засыпали дорожки, и нож вошёл под ребро, и она упала — в пустом дворе, в пустом саду, потому что Ёширо — уехал. Утром. На заставу. «Вернусь через три дня, подожди.» Не вернулся. Не три дня — а никогда. Потому что ждать было некому.
Он не виноват. Он не знал. Он не мог знать. Но его — не было. И это — единственное, что имеет значение.
Аяме смотрела на него — через зал, через толпу, через пропасть одной жизни — и ждала. Чего-то. Боли. Тоски. Гнева. Хотя бы — сожаления. Хотя бы — тени того, что было: того жара, той нежности, того отчаянного «люблю», которое она шептала в его плечо тёмными ночами четвёртого круга.
Ничего. Тишина. Пустая комната, в которой когда-то стояла мебель — а теперь только пыль и следы на полу: здесь — кровать, здесь — стол, здесь — жизнь. Была. Вынесена. Пространство — освобождено. Для чего — она не знала. Но — пусто. Совершенно, бесповоротно, окончательно — пусто.
Ёширо прошёл мимо — в десяти шагах, не взглянув на неё, не заметив. Рассмеялся — чему-то, что сказал его спутник. Смех — тот самый, громкий, щедрый, на весь зал. Аяме слышала этот смех — и не чувствовала ничего, кроме усталости. Тяжёлой, костной, той, что копится не за одну жизнь — за пять. Усталости от того, что люди не меняются. Что Ёширо — в каждом круге, в каждой жизни — одинаков: горячий, щедрый, ненадёжный. Не по злобе. По природе. Как огонь — не по злобе сжигает, а потому что огонь.
Я любила тебя, подумала Аяме. Без горечи. Без нежности. С той констатирующей ясностью, с которой смотрят на выцветшую картину: было — красиво. Было — живо. Теперь — память. Краска — осыпалась. Холст — потемнел. Рама — рассохлась.
Я любила тебя, и ты любил меня, и это ничего не изменило. Не спасло. Не защитило. Ты обещал — и уехал. Нож вошёл — и тебя не было. Не потому что предал — потому что так устроен. Потому что любовь — для тебя — это костёр: горит ярко, но отвернулся — и погас. Не со зла. Просто — отвернулся.
Она отпила вино. Сливовое. Сладкое. Холодное — приятно, на контрасте с теплом зала. Ёширо — удалялся, терялся в толпе, становился — спиной, затылком, силуэтом среди десятков других силуэтов. Незнакомец. В этом круге — незнакомец. И — если Аяме решит правильно — останется им.
Она повернула голову.
И — встретила взгляд.
Кацуро стоял у северной стены — в пятнадцати шагах, среди военных, с чашкой в руке, с лицом, повёрнутым — к ней. Не к собеседникам. Не к залу. К ней. Смотрел — и Аяме не знала, как долго. Секунду? Минуту? Всё время, пока она смотрела на Ёширо?
Глава 22. Веранда
Сон не шёл.
Аяме лежала — с открытыми глазами, в темноте, под тяжестью одеяла, которое давило, а не грело. Тело — уставшее после дня при дворе: мышцы ныли, виски пульсировали, за глазами — та тупая, давящая боль, которая приходит от слишком долгого напряжения, от слишком многих лиц, от слишком многих масок, надетых и снятых и надетых снова. Тело просило сна — но разум не отпускал. Крутился. Перебирал. Возвращался — к взгляду через зал, к кивку, к улыбке, которую она не планировала и не могла забрать обратно.
Час — или два, или три, она не считала — прошёл в этом мучительном кружении, прежде чем Аяме сдалась. Откинула одеяло. Поднялась, набросила на плечи хаори — тонкое, ночное, не для чужих глаз — и вышла. Не на прогулку. Не по делу. Просто — из комнаты, из темноты, из собственной головы, которая стала тюрьмой.
Веранда северного крыла выходила в сад — не парадный, а малый, внутренний, с прудом и старыми соснами. Ночью — он был другим: не ухоженным, не красивым — живым. Дикой, ночной жизнью: шорох ветра в хвое, плеск чего-то в пруду (рыба? лягушка? тень?), запах — тяжёлый, сладкий, от ночных цветов, которые Аяме не могла назвать, но узнавала этот аромат: густой, почти телесный, из тех, что кружат голову и путают мысли.
Она вышла на веранду — и остановилась.
Кацуро — уже там. Сидел — на краю, ноги свешены вниз, спина — к столбу, голова — откинута. Тоже — в домашнем: простое тёмное кимоно, незастёгнутое у горла, волосы — свободные, рассыпанные по плечам. В руке — ничего. Не чашка, не свиток, не оружие. Просто — руки на коленях. Просто — человек, который тоже не спит.
Он повернул голову — на звук. На неё. И — не удивился. Как будто ждал. Как будто знал — что она придёт. Или — как будто ему было всё равно, кто: она, ночь, тишина — лишь бы не одному.
— Не спится? — спросил он. Тихо. Голос — ночной: ниже, мягче, без дневной чёткости.
Аяме должна была уйти. Вернуться в комнату. Не оставаться — ночью, вдвоём, в полутьме, в ночной одежде, с его расстёгнутым воротом и её хаори, под которым — только нижнее кимоно, только тонкий шёлк, только кожа. Должна была — по правилам, по приличиям, по осторожности, которая хранила её пять жизней.
Она не ушла.
— Не спится, — сказала. И села — рядом. Не вплотную — на расстоянии руки. Достаточно далеко для приличия. Достаточно близко для того, чтобы чувствовать его тепло — в холодном ночном воздухе — как границу, как магнит, как обещание.
Молчание. Не тяжёлое — не то, которое нужно заполнять. Другое. Живое. Дышащее. Из тех, что бывают между людьми, которые уже сказали — телами, взглядами, жестами — больше, чем слова способны вместить, и теперь — просто рядом. В ночи. В тишине. В запахе цветов, от которых кружится голова.
Кацуро заговорил первым. Не сразу — через минуту, или две, или десять; время — странное ночью, текучее, ненадёжное.