Перебитые крылья судьбы: читать начало книги онлайн

– Ну, почему так больно-то?! – удивлялся и негодовал Сенчуков.

– А потому, Витек, что госпиталю хронически не хватает самых необходимых и, как правило, «копеечных» препаратов и расходных материалов. Элементарной перекиси водорода нет в достатке или, скажем, хлоргексидина, который используют при смачивании ран и снятии повязок. Ихтиоловой мази и даже бинтов в нужном количестве нет. Поэтому нам, медсестрам, старые бинты отдирать от кожи приходится часто «на сухую», а это, мой хороший, как ты успел на себе убедиться, не просто болезненно, а мучительно. Ты еще терпишь, а некоторые раненые не выдерживают и сознание теряют.

– А под наркозом перевязки нельзя делать?

– Можно, Витек. Но его тоже не хватает. Если мы наркоз пустим на перевязки, то тогда, боюсь, операции придется без наркоза делать. Так что из двух зол выбираем меньшее: экономим на перевязках.

– Несчастные раненые! На войне пострадали, в госпитале снова страдать приходится. Почему так?

– А вот так нас снабжают, Витек. Чем ближе к передовой, тем лучше снабжение. Прифронтовые госпитали мало в чем нуждаются. А мы далеко от войны, мы – тыловые, нас снабжают по нормам мирного времени и не учитывают, что поток пациентов из-за войны и у нас очень быстро растет. Все лимиты трещат по швам. Потому и не хватает даже самого необходимого. При нормальном снабжении разве стали бы мы отдирать бинты от ран «с мясом». Думаешь, мы не понимаем, что это боль адская? Понимаем, но вынуждены экономить. И просить родственников, которые навещают наших раненых, о помощи (негласно, конечно): приобретать в аптеках те же бинты (а их уйма уходит) и передавать нам. Даже списки того, что позарез нужно, им составляем. Ну, и волонтеры, конечно, помогают. Без них вообще зашились бы.

Ой, да что там о расходниках говорить, сейчас у нас медиков и тех не хватает. Часть наших специалистов сейчас на фронте. А замену найти не так-то просто.

Светлана говорила о грустном, а Витек завороженно слушал и с упоением впитывал ее голос, наслаждался движением губ, ямочками на щеках, выбивающимися из-под медицинской шапочки прядями темно-русых волос.

– Ну, вот, перевязала, – удовлетворенно сказала Светлана и перехватила его взгляд: – Ты чего на меня так смотришь?

– Как? – растерялся Витек.

– Как-то особенно. Словно любуешься. – Светлана придвинула стул вплотную к коляске.

Витек совсем стушевался.

– Я, наверное, тебе нравлюсь, – игриво предположила Светлана. – Ну, скажи, нравлюсь?

– Очень! – воскликнул Витек. – Ты лучше всех!

Не ожидавшая такого эмоционального взрыва, медсестра отпрянула. Игривая улыбка сошла с лица. А Сенчуков, устыдившись своего порыва, опустил голову. Светлана легонько взъерошила его волосы и сказала:

– Ты тоже хороший мальчик, симпатичный, хоть и… Ладно, – поднялась Светлана, – с твоей перевязкой на сегодня разобрались. А за комплимент спасибо!

Витек хотел сказать, что это не комплимент, что он действительно так считает и в этом уверен, но не решился.

Любимцева выглянула из перевязочной, кого-то позвала. Появился на ее зов Чумичев.

– Женя, отвези, пожалуйста, Витька́ в палату, пока я очередника перевязываю!

– Слушаюсь и повинуюсь! – пристукнул костылем о пол Чумичев и, круто развернув коляску Сенчукова, чуть ли не бегом поспешил из кабинета.

– Пассажира на ходу не вырони, лихач! – смеясь, крикнула вслед медсестра.

2

Был, впрочем, у треклятой перевязочной лично для Сенчукова и один большой плюс: здесь он без особых помех мог разговаривать со Светланой. Раненые без приглашения медсестры в кабинет не совались, из медперсонала сюда лишний раз тоже не заглядывали. А поскольку на перевязки Сенчукова уходило больше времени, чем на других раненых, то и разговоры длились дольше. При этом, наблюдая, как четко и сноровисто делает Светлана свою работу, как ровно и красиво, слой за слоем, ложатся на культи бинты, Витек наглядно убеждался, что одно другому ей не помеха, а сам их диалог как бы даже и помогал ей делать свое дело. Так что, страшась, как и другие раненые, болезненного процесса перевязок, Сенчуков, тем не менее, с нетерпением ждал каждой новой в смену Светланы. И когда оказывался в перевязочной, был счастлив.

О чем только ни говорили они в той «камере пыток»! Но чаще всего, конечно, о самих себе, своей жизни. Говорила все больше Светлана. Она вообще была девушкой словоохотливой и раскованной. А тут, словно долго копила в себе и теперь спешила выговориться. Благо, собеседником Сенчуков оказался чутким и благодарным. Он с упоением внимал Светлане, и ей было легко с ним откровенничать.

На одной из первых перевязок Светлана попросила Сенчукова:

– Витек, хоть немного расскажи о себе. А то ведь я, кроме того, что в карточке записано, ничего о тебе не знаю.

– А что рассказывать-то?

– Ну, была же у тебя какая-то жизнь до того, как трагедия произошла?

– Была, конечно, только ничего особо интересного в ней не происходило. Обычная жизнь, как, наверное, в любом шахтерском городке. Родители всю дорогу на шахте. Отец горноспасателем, пока воевать не ушел, работал, мама – экономистом. Бабушка, когда моложе была и здоровее, тоже к шахте отношение имела. Да почти весь поселок наш с шахтой связан. За исключением разве что детсадовцев да школьников. А после школы большинство все равно шли на шахту работать. Некоторые, даже не доучившись. У нас там целыми семьями уголь добывают. Как это называется?.. А – трудовые династии! Вот…

– Я так понимаю, и тебя ждала та же участь – династию продолжать.