Второй шанс для Лекаря: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот только времени мне никто давать не собирался.

На третье утро я вошёл в палату и сразу понял, что меня ждали. У койки майора стоял Фрол с пилою и кожаными ремнями, рядом топтался Штосс со своим вечным листом, а в дверях, мрачнее тучи, подпирал косяк сам Мейер.

Вот тебе и тихое утро.

— А, вот и наш чудо-лекарь! — процедил Штосс. — Извольте полюбоваться, господа. Третий день больной заживо гниёт, а господин Салтыков знай тряпицы меняет да бульончиком потчует. Кровь пустить — грех, банки — грех, и нож ему не люб! Чего дожидаемся, Салтыков? Покуда антонов огонь до самого сердца доползёт?

— Дожидаюсь, когда нарыв вызреет, — ответил я ровно. — Резать его нынче рано.

— Рано⁈ — Фрол хохотнул и любовно огладил пилу. — Вы на ногу-то его гляньте, барин. Она ж наполовину черна! Тут не зреть, тут пилить надо, покуда старик ещё дышит. Я этих ног на своём веку столько отнял… Ух если честно, тут и со счёту собьёшься.

— Много отнял, говоришь? — кивнул я. — А скольких после этого схоронил? Тех, кто под твоей пилой кровью истёк или от горячки сгорел? Их ты считал, Фрол?

Цирюльник насупился и засопел. Крыть ему было нечем, и он это знал.

— А ты послушай, Фрол, чего тут мудрёного, — продолжил я, обернувшись к цирюльнику. — Кровь ведь больному силу даёт. В ней та самая сила и ходит, что заразу давит. Ты кровь спускаешь, а вместе с ней спускаешь и силу. Оттого твои больные под пилой и гаснут. Ты сам, своими руками, последнее их оружие в таз сливаешь.

— Эк завернул, — Фрол сплюнул в сторону. — Деды кровь пускали, и отцы пускали, а вы… — он сдержался, чтобы не выругаться. — Вы всех умнее выискались? Так, что ли?

Я понимал, что этот конфликт продолжать нельзя, но всё же решил хотя бы часть его отстоять в свою пользу.

— А деды твои до скольких лет дожили? — бросил я. — До сорока дотягивали? Нет? То-то и оно.

Никитин у двери прыснул было, но под взглядом Штосса тут же осёкся.

Тогда вперёд выступил сам Штосс. Говорил он тихо, почти ласково, и оттого мне делалось ещё противнее.

— Дерзите. Ну-ну, — хмыкнул он. — Дерзостью вашей я уж не одну страницу исписал. И не только страницу. Нынче поутру я всё как есть доложил господину Сабурову. В Опекунский совет. Про то, как сверхштатный лекаришка, без году неделя при больнице, отменяет предписания старших да гробит заслуженного офицера своими мужицкими снадобьями! — он улыбнулся одними губами. — Так что хорохорьтесь, Салтыков, хорохорьтесь. Недолго осталось.

Вот оно как вышло… Предсказуемо. Через голову Робека пошёл, прямо к Сабурову. Хитро придумано. Если майор нынче помрёт, мне уже не ставки лишиться. Меня под суд отдадут за смертоубийство. А имя моё навеки сравняют с грязью. Штосс не ради забавы старался. Он мне петлю на шею вязал, неторопливо и со вкусом.

От двери подал голос Мейер, тяжёлый и недобрый.

— Это правда, Салтыков. Бумага в совете. Я вас не первый день знаю и скажу прямо: помрёт майор, и вытащить вас не смогу даже я. Тут уж недалеко и до суда. Думайте крепко, что творите! Допустите ошибку и… всё. Сами понимаете ведь!

Все они глядели на меня и ждали. И, если уж говорить честно… В эту минуту мне больше всего на свете хотелось развернуться да выйти вон. Пусть пилят, пусть пишут свои бумаги. Моё ли это дело, лезть под суд за чужого вздорного старика?

Только я уже знал, что не выйду. Не для того я в этом веке очутился, чтоб пятиться перед каждым Штоссом.

— Бумагу вы, господа, переписать уже не можете, это правда, — проговорил я вслух. — Зато ногу майору спасти ещё можно. Точно можно! И я её спасу. А коли не выйдет… Что ж, отвечу перед законом! Сам, один, за себя. Прятаться ни за чью спину не стану.

Штосс хмыкнул и снова обмакнул перо. А Мейер глянул на меня тяжело и долго, и мелькнуло в этом взгляде что-то, чего я прежде за стариком не замечал. Не то уважение, не то жалость к дураку, что сам лезет в петлю.

— Эй! — захрипел вдруг с койки сам пациент. С нами заговорил Бессонов. — Вы там не мою ли шкуру делите, стервятники? Чья нога-то? Моя нога! Вот и не дам её пилить, и весь сказ! Даже не думайте…

— Захар Лукич, — вкрадчиво сказал цирюльник Фрол, а затем шагнул к нему ближе. — Да ведь помрёте вы без того…

— И помру! — майор рывком приподнялся на локтях, седые бакенбарды встопорщились, глаза налились кровью. — Помру майором Бессоновым, при двух ногах, как меня мать родила! Да! Пусть лучше будет так. А калекой быть… Нет! Не бывать этому! Я эту ногу под Очаковом за матушку-Россию подставил, турка на неё принял! А ты её пилой? Прочь, коновал, убью!

Он сгрёб с тумбы оловянную кружку и запустил ею в цирюльника. Фрол едва успел увернуться, кружка с грохотом отскочила от стены.

Я молча наблюдал. Старик был очень плох. Но злость его меня даже радовала. Кто так лается да кружками швыряется, тот ещё цепляется за жизнь обеими руками. С таким работать можно. Хуже, когда больной тих и покорен. Вот тогда дело и впрямь к концу идёт.

Я отодвинул Фрола плечом и сел на край койки, у самого изголовья майора.

Он уставился на меня в упор.

— А вы… Молокосос безусый, вам и тридцати нет. Какой из вас лекарь?