Я не желала обитателям крепости ранений и смерти. Но обрадовалась, грешным делом, когда тишину, к которой я уже успела привыкнуть, разорвал тревожный гул рога на надвратной башне. Точно та же заунывно и тоскливо рог гудел в ночь моего прибытия в Кьельберг. И я сердцем почуяла: что-то случилось.
Впрочем, это не был боевой клич, зовущий к стенам. Звук был коротким, прерывистым — сигнал, что к воротам кто-то прибыл. И все же в душе что-то нехорошо сжалось.
— Почтовая карета? — Тильда, остававшаяся со мной, будто преданная горничная, замерла с тряпкой в руках, прислушиваясь. — Рано вроде. Она по каждому четвертому дню обычно, а сегодня едва второй к закату склонился.
Мы переглянулись. В Кьельберге любое нарушение расписания не сулило ничего хорошего. Впрочем, ни Тильда, ни я не помчались к воротам. Если что, нам сообщат. Лучше будет оставаться на месте. И я не ошиблась.
Спустя десять минут дверь лазарета с грохотом распахнулась. На пороге стояли двое караульных, поддерживающих под руки почти висящую на них женщину. Незнакомка выглядела живым воплощением ужаса: дорожное платье превратилось в непонятные грязные лохмотья, чепец сбился набок и выглядел грязней, чем тряпка в руках Тильды, а выглядывающее из-под него и растрепанных волос лицо было бледным, как свежая известь на моих стенах. Но страшнее всего были ее руки — она вцепилась в свой ридикюль скрюченными пальцами с такой силой, что костяшки побелели.
— Леди целительница! — выдохнул один из солдат. — Нашли ее у самого рва. Лошадь прискакала одна, в пене, со сломанными постромками. Женщина в беспамятстве цеплялась за ее гриву, только-только глаза открыла.
— Кладите ее на свободную койку! Живо! — я опомнилась и вскочила на ноги, отбрасывая все лишние мысли. — Тильда, горячей воды и ножницы!..
Солдаты с видимым облегчением выполнили мое распоряжение и тут же метнулись прочь. Но мне было не до них. Я приблизилась к женщине. Она мелко дрожала, лежа на кушетке. А ощутив мое приближение, издала какой-то невнятный, горловой звук. Одежда несчастной была сильно изорвана и забрызгана кровью. Но, судя по направлению брызг, кровь была не ее. И я невольно выдохнула.
— Все хорошо, вы в безопасности, — я осторожно коснулась ее плеча, собираясь осмотреть возможные раны. — Я врач… лекарь… я помогу...
Не дожидаясь помощи Тильды, все еще возящейся у очага, чтобы нагреть воды, я склонилась и принялась распутывать завязки на вороте платья. И оказалась совсем не готова к тому, что женщина сначала замрет, словно ее парализовало. А потом медленно поднимет голову и тоненько заскулит.
Меня передернуло от этого жуткого звука. В этот миг с головы женщины свалился ее грязный чепец и мягко шлепнулся на чистый пол рядом со мной. Но я едва ли обратила на это внимание. Потому что пострадавшая отвела дрожащей рукой пряди с лица, открывая блуждающий и пустой взгляд, который, в конце концов, сфокусировался на моем лице. Сердце екнуло в нехорошем предчувствии. Я еще только пыталась понять, что не так. А женщина уже замерла, ее рот приоткрылся в беззвучном крике. Затем она испуганно выдохнула мое имя, которое заставило сердце пропустить удар:
— Леди Илена?.. Живая... Господь Триединый, вы?.. Здесь?.. Вас же… — И осеклась.
А я застыла. Этот голос. Это манера чуть растягивать гласные. И эта родинка над верхней губой. Как я могла сразу ее не узнать?
Это была Марта. Моя личная служанка, вернее, служанка настоящей Илены, которая в ту страшную ночь в особняке де Вальер помогала мне умываться, пряча глаза от следов побоев на моем лице. Человек, который знал о моем «позоре» больше всех остальных.
В этот момент мир вокруг меня словно треснул. Стерильная белизна лазарета, суровые солдаты, запах щелока — все исчезло, уступая место душному запаху лилий и страха. Будто во сне, я заметила краем глаза напряженное выражение лица замершей у очага Тильды. Но сейчас это не имело никакого значения. На меня уже удушливой волной навалились воспоминания…
— …я сама видела, леди, как леди Илена впускала в комнату мужчину, закутанного с ног до макушки в темный плащ…
Марта стояла перед матерью настоящей Илены, понурившись, безжалостно терзая пальцами белоснежный передник. И являя собой такой неподдельный образчик раскаяния, что я не выдержала:
— Лжешь!..
Этот «разговор» происходил в тот же день, когда я впервые открыла глаза в новом мире, просто уже поздно вечером. К этому моменту я уже достаточно «вспомнила» прошлое Илены, чтобы понимать: несчастная оказалась разменной монетой для безалаберного братца и чересчур честолюбивой мамаши, не желающей расставаться со светской жизнью. А катализатором дознания стал снова Филип, с которым я столкнулась в дверях столовой. Я молча отступила, пропуская «братика» вперед. Но ему этого оказалось недостаточно, и он процедил сквозь зубы, глядя мимо меня:
— Шлюхам нет места в приличных домах!
Увы, долгий и нервный день истрепал мне все нервы и лишил элементарной осторожности. А может, таково было веление судьбы. В общем, я не сдержалась и прошипела:
— Шлюхи хотя бы честно зарабатывают свои деньги в отличие от тебя, братик! И к сожалению, я этим похвастаться не могу. Иначе уже бы оплатила твои карточные долги и без отвратительного замужества!
Не знаю, чем я думала. Наверное, понадеялась, что нас никто не услышит. А Филип постесняется затевать скандал на весь дом. Но он не постеснялся. А мамочка любимого сыночка поддержала. И велела позвать в гостиную Марту, горничную Илены. Мою горничную. Вот так я узнала причину, вынудившую слабовольную Илену провести запрещенный ритуал. И у меня потом еще долго звенели в ушах слова предательницы: «Я потом самолично перестилала постель, уничтожая следы греховной связи. И обнаружила в одеяле запутавшийся шеврон. Должно быть, господин оказался военным и обронил его…»
Я совершенно точно не походила характером на Илену. Когда я разобралась, что к чему, поняла, что нужно скрывать от всех собственный боевой характер. Это было непросто. Еще и потому, что негодяйку-горничную хотелось удавить за откровенную ложь. К счастью, очень скоро она просто исчезла из дому…
— Что ты здесь делаешь? — с нескрываемой ненавистью поинтересовалась я у девицы, лежащей передо мной на кушетке в рванье и с ужасом заглядывающей мне в лицо.
В этот миг мне было совершенно наплевать на то, что подумает обо мне Тильда. Прошлое лишь отчасти было мое, но эмоции все равно рвали душу в клочья. А мысли вихрем кружились в голове в попытке понять, насколько для меня стало опасно оставаться в Кьельберге.
Марта сжалась под моим взглядом, словно я собиралась ее ударить. Ее зубы выбивали дробь, а в глазах застыло такое отчаяние, которое трудно подделать.
— Леди... — прохрипела она, заходясь в нервной икоте. — Я с мужем ехала на его новое место службы!.. И я не знала... Клянусь всеми богами, я не знала, что вы здесь! Меня выдали замуж за сержанта из пограничников. Дали приданое, сказали, что это награда за службу… Это я уже потом поняла, что ваша матушка и брат просто хотели, чтобы я сгинула в этой глуши. Муж оказался старым и хромым... Мы ехали в гарнизон... В карете были семьи солдат и почта. А потом — нападение нечисти... Мой муж... он вытолкнул меня в овраг, а сам... — Она закрыла лицо руками и завыла, на этот раз по-настоящему, оплакивая свою неудавшуюся «новую жизнь», размазывая грязь по лицу дрожащей рукой.
Мне пришлось сильнее схватить Марту за плечо и встряхнуть, чтобы привести в чувство. Никакого сочувствия к ней в этот момент я не ощущала. Куда важнее было вытряхнуть из нее всю правду, чтобы решить, могу ли я еще здесь оставаться или уже нужно бежать?
— Дальше!.. — потребовала я, глядя на съежившуюся и рыдающую девицу.