— Не будем тратить время попусту. Наш спор — это спор обитателей разных планет, все равно не договоримся.
— Зато в главном договорились, — сказала Лилиан, делая сандвичи. Победить общего врага.
— И надо сохранить наше согласие после победы, — Пимброк поднял рюмку. — За взаимное доверие и искренность.
Осушив рюмку, Эймз повернулся к Мухину.
— Вы, русские, все-таки не верите нам. Я сужу об этом по разговорам с вашими офицерами на банкетах.
Мухин улыбнулся и развел руками.
— Вы делаете все, чтобы подорвать к себе доверие. Тянете со вторым фронтом. Все время находите отговорки. И самым откровенным образом проектируете создание барьера против нас в Европе. А некоторые англичане и американцы уже начали говорить о той войне, которая должна быть после этой.
Лилиан зажала уши.
— Не хочу слышать о войнах. Мы, женщины, страдаем от них больше мужчин, быстро стареем и теряем любимых людей.
— Иногда находим их… — тихо сказал Пимброк.
Мухин и Эймз продолжали разговор в другом углу.
— Трумэн сказал: «Пусть русские и немцы как можно больше убивают друг друга», — говорил Мухин, размахивая руками. — Откровеннее сказать нельзя. И этого мнения придерживаются некоторые ваши политики, генералы и дипломаты, к сожалению, их немало. Они мечтают о том, чтобы мы пришли к финишу еле живые, обескровленные.
Эймз усмехнулся.
— Чисто славянская черта — любовь к гиперболам. У вас болезненная мнительность.
— Мы, англичане, хорошо относимся к русским, — громко произнес Пимброк. — Это так же верно, как то, что в этой рюмке шотландское виски.
Мухин кивнул головой.
— Простые англичане очень хорошо относятся к нам, так же как и мы к ним. Но не простые англичане…
— Хватит о политике, — простонала Лилиан и топнула ногой. — Не забывайте, что среди вас сидит женщина. Несчастная женщина эпохи второй мировой войны, теряющая свою молодость под грохот канонад. Давайте танцевать.
Она завела патефон и потащила Мухина танцевать. Пимброк подошел к кровати, на которой были разбросаны номера иллюстрированных журналов американских, турецких и испанских. Взяв с подушки журнал, Пимброк стал перелистывать его. Вдруг он замер, приоткрыл рот, приблизил журнал к глазам, потом отставил его и тихо свистнул. Он сел на диван, закрыл рукой подпись под фотоснимком и толкнул Эймза локтем.
— Смотри, — шепнул он. — Узнаешь?
— Знакомое лицо, — промычал Эймз… — Эти глаза.
— Угадай, кто?
Эймз покрутил головой
— Где-то видел…
— Эскориал, — подсказал Пимброк. — Гость из Германии.
— Мистер Би, — Эймз высоко поднял брови. — Это он.
Пимброк снял руку с журнала — под фотоснимком, где фигурировал человек в шляпе с пером и в пальто с поднятым воротником, с длинным лицом и большим длинным носом, стояла подпись «Главнокомандующий германскими тайными силами». Это был последний фотопортрет начальника немецкой военной разведки адмирала Канариса.
— Сколько раз мы видели его фото, — сказал Эймз, — но на них он, оказывается, совсем не похож на себя. Правда, он там везде был в форме, а не в штатском.
Пимброк щелкнул пальцем по портрету.
— Мог ли я думать, что это он… собственной персоной!