Вопросов не было. Парни молчали. Они понимали, что детство окончательно закончилось. Мы шагнули на территорию, где правил не дворовый закон, а государственная измена.
Ночь с пятницы на субботу выдалась мерзкой. С неба летела мокрая, липкая дрянь — не то снег, не то дождь. Город утопал в чернильной, промозглой темноте.
Мы подъехали к зданию Управления на нашем верном песочном «УАЗике», оставив его в соседнем проходном дворе.
Здание было темным, только в окне первого этажа, у проходной, тускло горел дежурный свет. Там сидел вахтер. Старый, пенсионного возраста мужик. Я наблюдал за объектом два дня. Режима там не было никакого. Ведомство считалось «бумажным», секретов государственной важности не хранило.
ВОХРа здесь не водилась, только ВОХР-пенсионеры.
Мы стояли в арке, кутаясь в темные куртки.
— Кабан, Михан. На позиции, — шепнул я. — Контроль двух улиц. Рации включить только на прием.
Технику, к слову, мы тоже экспроприировали у Штерна — отличные портативные японские рации, которые тот использовал для своей охраны. Сейчас они были нашим главным козырем.
Здоровяки бесшумно растворились в темноте.
Я повернулся к Шурупу. На шее у Витьки висел тяжелый кофр с «Зенитом», под курткой прятался компактный фонарик с красным светофильтром — чтобы не засветить окна с улицы.
— Готов, Витя?
— Ага, командир. Руки только трясутся немного.
— Забудь про руки. Дыши животом. Пошли.
Мы обошли здание со двора. Подошли к пожарной лестнице. Нижний пролет был спилен, чтобы не лазила шпана, но для меня это не было преградой. Я разбежался по стене, подпрыгнул, ухватился за ржавую перекладину, подтянулся и оказался на лестнице. Свесил руку вниз.
— Давай, Витя. Тянись.
Я втащил щуплого Шурупа наверх. Мы осторожно поднялись на третий этаж. Арматурные перекладины были покрыты ржавчиной и холодили пальцы.
А вот и окно в женский туалет. Классика жанра. Форточки в таких местах всегда старые, с рассохшимися шпингалетами. Я достал из кармана тонкую стальную линейку. Просунул ее в щель между рамами. Чуть надавил. Тихий щелчок. Ещё раз. Ещё раз — и форточка приоткрылась.
Дальше в ход пошла проволока, которой поддели внутренние шпингалеты. После открытия окон мы скользнули внутрь. В нос шибануло сыростью и хлоркой.
Я прикрыл за нами окно. Мы замерли, прислушиваясь. Здание дышало. Гудели трубы отопления, где-то далеко внизу мерно тикали настенные часы. Вахтер спал.
Мы вышли в длинный, темный коридор, устланный ковровой дорожкой. Кабинет Нестерова находился в самом конце.
Подошли к массивной дубовой двери. Я включил маленький фонарик с узким лучом. На двери висела круглая фанерная плашка с куском пластилина, через который была пропущена суровая нитка.
— Опечатано, Ген, — прошептал Шуруп. — Если порвем — утром хай поднимут.
— Не порвем. Учись, студент.
Я достал зажигалку и безопасное лезвие. Нагрел сталь. Аккуратно, ювелирно провел горячим лезвием под самым верхним слоем пластилина, срезая его вместе с оттиском печати, как скальпелем. Тонкая «шляпка» осталась у меня в руке. Нитка освободилась.
Вскрыть обычный советский врезной замок от кабинета было делом десяти секунд. Отмычка-крючок, легкое напряжение в кисти, щелчок — и дверь распахнулась.
Мы вошли в кабинет чиновника.
Здесь пахло пылью и табаком. Массивный стол, кожаные кресла. В углу стоял тот самый железный шкаф — советский сейф серии «КЗ».
Я подошел к нему. Замок сувальдный, простенький. Медвежатник Седой, конечно, посмеялся бы над такой преградой. Только где теперь этот самый медвежатник? Ха! Я достал свой набор отмычек.
— Витя, готовь камеру. Красный свет. Как только открою дверцу — работаем в темпе.
Я вставил «натяжок», аккуратно просунул щуп. Начал прощупывать сувальды. Щелк. Щелк. Механизм был старым, смазанным плохо. Третья сувальда упорно не хотела вставать в паз. Я прикрыл глаза, концентрируясь только на тактильных ощущениях на кончиках пальцев. В моей прошлой жизни я учился этому у инструкторов ГРУ.