Зеркала и паутина: читать начало книги онлайн

– Неплохо, – сдержанно похвалил Троекуров. Он сделал назад два шага и принялся любоваться нашей работой.

И в этот момент к нам сунулся Шульман.

– Атас, пацаны! – зашептал он. – Кто-то идет!

Мы, стараясь не сильно топать, бросились по коридору к дальней лестнице. Сердце у меня неистово заколотилось до боли. Из-за закрытых дверей классов доносились монотонные голоса учителей. На лестнице мы остановились и отдышались. Вид у всех был испуганный. Первым пришел в себя Троекуров.

– Так, пацаны, – сказал он ровным голосом. – Без паники. Не бежим, понятно? Спокойно спускаемся вниз в столовую и покупаем по ватрушке с чаем. Кирюха, у тебя деньги есть?

Я кивнул. Сердце, молотком стучавшее в груди, понемногу стало успокаиваться.

– Пошли! – скомандовал Троекуров. – Пионеры всей страны делу Ленина верны!

Был четверг, рыбный день, и по этому случаю в столовой пахло очень противно. Наши одноклассники сидели небольшими группами за столами. Кто-то обедал, кто-то, раскрыв учебник, зубрил урок. Возле старенького черного пианино, стоявшего в углу, двое, Славик Барсуков и Антон Скачков, затеяли возню. Они изо всех сил толкали друг друга и громко гоготали. Буфетчица, тетя Шура, кричала, чтоб они немедленно прекратили, иначе она вызовет директора, Тамару Николаевну, но Скачков и Барсуков не обращали на нее никакого внимания. Мы купили у тети Шуры ватрушек, чаю и сели за ближайший стол. Шульман имел вид тревожный и подавленный. Казалось, еще секунда, и он расплачется. Я заметил, что у него дрожат руки. Троекуров, напротив, был спокоен и веселился как ни в чем не бывало, словно только что по всем предметам получил пятерки.

– Знаете, как эта рыба называется, которой они нас тут кормят? – спросил он нас с Шульманом.

Мы не знали.

– Простипома! – он откусил от ватрушки и говорил с набитым ртом. – Представляете? Простипома! Вот идиоты – так назвать рыбу. Я слышал, как наша повариха говорила, что эта рыба – легкого поведения. Смешно, правда?

– Слушай, Трояк, – шевельнулся за столом Шульман. – А вдруг нас поймают?

– Как?

– Милицию позовут, следствие устроят. Спросят, кто где был…

Его слова меня испугали. Вдруг, подумал я, нас в самом деле поймают? Что тогда? Тогда – всем нам конец. Из пионеров исключат, из школы выгонят, отправят в ПТУ. И главное, родители дома прибьют. Я вспомнил, что древнегреческую Арахну за ее подвиги сурово наказали, избили и превратили в паука. Мимо нашего стола прошла отличница Оля Семичастных, председатель совета отряда и школьная ябеда. Шульман проводил ее осторожным и брезгливым взглядом, каким обычно смотрят на огромных ядовитых насекомых.

– Не устроят и не спросят, – помотал головой Троекуров. Он уже прожевал кусок ватрушки и отпил чаю. – Думаешь, нашим училкам больше всех надо? Ошибаешься. Они всё замотают, не боись. Если в милицию пойдут, им же, дурам, первым за это и попадет, зуб даю. Главное, пацаны, – никому ни слова. Поняли? Ленин нас чему учил, знаете?

Мы с Шульманом не знали.

– Революционной конспирации! Поняли?

Конечно, мы сразу вспомнили. Про знаменитую ленинскую конспирацию мы читали книги и смотрели фильмы. Как такое можно забыть? Я посмотрел на Троекурова с уважением. В тот момент он показался мне настоящим героем, бесстрашным и находчивым, не хуже любого древнегреческого.

Громко прозвенел звонок с урока, и я от неожиданности вздрогнул.

– Ну, пацаны, – Троекуров вытер руки о штаны и резко поднялся со стула. – Сейчас там на третьем этаже такое начнется… Айда, посмотрим!

– Пацаны, я здесь посижу… – тихо произнес Шульман. Он отодвинулся от стола, нагнулся, задрал на правой ноге штанину и поправил носок.

Где же носок? Начинаю отодвигать занавеску. В комнату тотчас же проникает ровный солнечный луч и рассекает комнату на две равные части. Дергаю занавеску изо всех сил, и луч сразу ширится, превращается в желтый клин, захватывает угол кровати, часть зеркала, журнальный столик, стакан вместе с ним. В глазах всё начинает по-дурацки сверкать, играть, лосниться. А в голове пусто. Теперь у меня там все время пусто. Это, наверное, от таблеток, которые прописал Станислав Георгиевич. Заглядываю под столик. Тут у меня собачья миска. Собаки пока нет, но миску я уже купил и каждый день меняю в ней корм. Может быть, раз уже появилась миска, обозначение собаки, то и сама собака как-нибудь вскорости появится?

Носка нигде нет, и я почему-то не удивлен. Опускаюсь на четвереньки и заглядываю под кровать. Оля как-то сказала, что люди сделали все свои вещи четвероногими: столы, стулья, кровати, шкафы, чтобы те им преданно служили, как собаки.

«Кроме унитаза», – возразил я. Унитаз всегда диссидент. Он бунтует против холопской четвероногости, унитаз вызывающе одноног, как записной пират, и, видимо, поэтому всегда стоит в отдельном помещении, взаперти, в одиночестве. Чтобы не нарушать всеобщей собачьей четвероногой гармонии. «Дурак!» – рассмеялась Оля. «А чего дурак? – сказал я. – Давай лучше подарим нашему унитазу попугая».

Оля по-своему чувствовала вещи, все эти мои столы, стулья, старые этажерки. Ласково к ним прикасалась, словно прощала им неодушевленность. А они в ответ почтительно расступались, освобождая ей место, будто заранее ждали, как ждут приятных знакомых или возлюбленных. Даже носки, трусы, футболки, мягкие и бескостные, сами шли к ней в руки, весело попрыгать, побарахтаться, чтобы потом послушно, аккуратными стопками разлечься в шкафу.

Когда мы с Троекуровым поднялись в рекреацию, там уже всё весело гудело, как пчелиный улей, и ходило ходуном. Возле стенда бесилась пионерская малышня, четвероклассники. Они показывали пальцами на разрисованные фотографии, прыгали и визжали от восторга. Чуть поодаль стояли высоченные старшеклассники с комсомольскими значками и гоготали. Один из них, белобрысый парень с пробивающимися на губе жидкими усиками, вдруг резко дернул ногой и наградил нагнувшегося завязать шнурки пионера увесистым пинком. Раздался общий хохот. Пионер отскочил к стене, испуганно потирая зад. Его лицо сделалось красным.

– Встал как крендель – получи пендель, – назидательно объяснил ему белобрысый.