Плавание Тевсьера: читать начало книги онлайн

33. Тевсьер рассказывает о короле Эврипиле

Эврипил, король Оркомена, привел к Трое пятьдесят кораблей, прекрасно оснащенных и снаряженных. Это был человек отменной доблести, учтивый и мудрый. Когда война кончилась и греки хотели плыть домой, поднялся противный ветер и дул, не переменяясь, многие дни. Когда они увидели, что этой тяготе не будет конца, им взошло на мысль спросить богов, отчего такое наказание; решили отправить за оракулом Эврипила, ибо он человек многоопытный и справится с этим лучше всякого другого. Эврипил со своими людьми поехал к храму Аполлона в Тимбрейской роще, принес великие жертвы и спросил, отчего грекам не дают отплыть. Ответ ему был, что тело Приама по-прежнему лежит там, где его убили, а пока оно не будет погребено как следует, боги не дадут грекам поступать по их желанию. С этим ответом Эврипил пустился в обратный путь, но на дороге расковался у него конь, и он поворотил назад, к кузнице. Кузнец подковал ему коня, а пока Эврипил с ним расплачивался, сказал ему, что тот, кто в этих краях бывает вынужден повернуть с дороги обратно, обыкновенно снова идет к богу и спрашивает его во второй раз, ибо люди здесь думают, что бог что-то еще хочет им сказать. Эврипилу это показалось разумным: он вернулся в храм, снова принес жертвы и, когда пришла пора, сказал, что в прошлый раз спрашивал от имени греков, а теперь спрашивает от своего собственного: есть ли тут что-то, что ему, Эврипилу, надобно знать. Ответ был, что тому, кто погребет тело Приама подле его предков, в Тимбрейской роще, у Аполлонова храма, суждено долгое счастье и безмятежная власть. Эврипил пустился прочь от храма, погруженный в раздумья, не зная, как благоразумно распорядиться этим известием. Он мог бы, никому не говоря, сам погрести Приама, но, когда дело откроется, это навлекло бы на него неприязнь многих, в том числе владык более могущественных, чем он сам, а он не был уверен, что счастье, обещанное оракулом, превозможет деятельную ненависть греков. Посему положил он действовать иначе. Прибыв в греческий стан вечером, он сказал вышедшим ему навстречу, что объявит волю богов поутру на собрании, а сам тою же ночью, пойдя в шатер Агамемнона, открыл тому все услышанное. Агамемнон много его благодарил и обещал услуги его не забыть. Не проронив времени, он пошел к алтарю Юпитера, возле которого до сей поры лежал Приам. Жрец Юпитера сидел над его телом; сперва оплакал его, а потом отгонял от него мух и собак. Агамемнон заговорил с ним ласково, хвалил его верность, угодную вышним богам, и обещал погрести Приама со всею пышностью и честью, какая подобает великому государю; жрец отдал ему тело. Агамемнон снарядил крытую повозку, украсил ее серебром, и золотом, и багряными лентами и запряг парой караковых коней, сильных и статных, покрытых аксамитом и тафтой; тем, кому назначено было ее сопровождать, он велел дуть в свирели и бить в накры. Снарядил он также и простую телегу, уложенную соломой и запряженную худым коньком, которую вывели с крестьянского двора. В нее он велел положить Приама, укрыв его рогожей, а в разубранную повозку – какого-то троянца, которого никто не пришел забрать с поля. Агамемнон послал их к Тимбрейской роще разными дорогами. Между тем рыцари Эврипила, сошедшись ввечеру с людьми Фоаса, короля Толиаса, за беседою проговорились, какие распоряжения их господин привез из храма. О том немедля донесли Фоасу. Догадавшись, что кто-нибудь да пустился уже хоронить Приама, он выслал сильный отряд по большой дороге, наказав им, если подтвердятся его предположения, отбить мертвое тело и сею же ночью погрести у Тимбрейского Аполлона со всем почетом. Его посланцы, нагнав разубранную повозку, еще издалека принялись кричать, чтоб остановились. Те, кто ее сопровождал, выстроились кругом и изготовились к бою. Фоасовы рыцари на них налетели, учинилась жестокая свалка. Между тем люди, сопровождавшие телегу с Приамом, остановились в какой-то деревне напоить коней. Неподалеку стояла телега с навозом, который приготовили вывезти на поле; воротясь к своему делу, в потемках перепутали они телегу и едва не увезли крестьянский навоз, но вовремя спохватились. Фоасовы люди наконец осилили, отогнали неприятеля и завладели повозкой. Покуда схватка их продолжалась, люди, довезшие Приама до Тимбрейской рощи, погребли его при свете факелов в гробнице, которую он сам себе при жизни приготовил. Агамемнон, чтобы выказать свою признательность, подарил Эврипилу многоценный ларец, полученный им при разделе троянской добычи. Ларец был украшен эмалью; изображалось на нем, как Дионис разделывается с кораблем: плющ заплетает уключины, на башнях бродят пьяные рыси, мачта гнется под лозами, гребцы скачут дельфинами по черным волнам. Этот ларец принадлежал троянскому храму Паллады: Кассандра, Приамова дочь, когда ее из храма выволакивали, прокляла ларец, пожелав безумия тому из греков, кто его первым откроет. Эврипил взял ларец и благодарил Агамемнона. Ветер переменился, и греки вышли в море беспреткновенно; бури, застигшие их в Эгейском море, миновали Эврипила; уже в виду родного берега, когда спутники его, хваля милость небес, обновляли старинные обеты, коли найдут все благополучно, он вспомнил о ларце, велел подать его и открыл. Тут же разум его покинул.

34. О том же

В эту минуту появился в храмовом дворе Дороскал со своими людьми: он прослышал, какое несчастье приключилось с храмом, и пришел утешить даму Вдовьего Замка и сказать, что, так как его люди были этому делу виною, он не пожалеет издержек, чтобы вернуть храму прежнюю его красоту. Дама нежно его благодарила и просила вместе с нею дослушать, что Оденель сказывает.

Тевсьер продолжал:

– Корабельщики были поражены воем, какого и от зверя в чащобе не слыхали. Опечаленные бедой, павшей на их господина, они сделали что могли, ибо и корабль их терпел от сильных ветров, уносящих их вопреки их намерению, и по палубе у них бродил обезумевший человек, которого они в прежние времена любили и чтили. Насилу они утихомирили Эврипила и посадили под крепкий надзор. Кое-как удалось им причалить, а когда сошли с корабля, Эврипил за суматохой выскользнул и бежал в прибрежный лес. Целый день они его искали с собаками и факелами, а потом, повеся голову, поехали в замок объявить жене Эврипила, что привезли его целым и невредимым с войны и потеряли на родной земле. Эврипил между тем водворился в непроходной глуши, куда поиски, отряжаемые его женой и родными, не добирались. Одежда на нем рвалась и тлела, волосы скрывали лицо, которое так было помрачено безумием, что его было не узнать. Он вселился в нору, брошенную зверьми, и ночью любовался там на свой ларец, то открывая его, то закрывая, а днем бродя всюду без цели. Иногда достигал он до своего замка и вмешивался в толпу нищих и помешанных, привлекаемых милосердием его жены: она кормила их и просила за нее молиться, а если встретят где человека, бывшего прежде владетелем этих краев, пусть приведут его сюда с собою. Однажды, гуляя по пустырям со своим ларцом в руках, он добрел до Юпитерова храма и лег в траве подле него. На ту пору пришел в храм крестьянин, ведший с собою поросенка, чтобы принести его в жертву, однако, на его беду, поросенок околел по дороге. Опечаленный крестьянин пришел с мертвым поросенком в охапке ко храмовым дверям и, приступившись к жрецу, спрашивал, можно ли сделать так, чтобы бог принял у него поросенка, который хоть и мертвый, однако нежностью своей и двум живым не уступит. Жрец ему отвечал, что околевшее за воротами в жертву не принимается, пусть ведет другого и не оскорбляет божьего величия убогими своими лукавствами. Крестьянин сказал, что это огорчительно не сказать как, а кабы поросенок это слышал, огорчился бы еще больше, ибо он при жизни составил завещание, что пусть-де принесут его жертвою Юпитеру, затем что ничего другого ему не хочется, а жрецам, которые его примут, пусть из его наследства будет выдано столько-то (тут он вытянул из мошны несколько серебряных монет). Жрец, видя такую беспримерную набожность, сказал, что, если у покойного было намерение, это, конечно, меняет дело: бог примет жертву его благосклонно, а крестьянин пусть молит, о чем хочет. Эврипил, наблюдавший из травы за этими торгами, при виде крестьянского успеха так рассмеялся, что разум к нему вернулся, хотя и не в целости. Он отдал жрецу ларец, сказавши, что ему пригодится, и ушел оттуда. Однако он не вовсе вспомнил, кто он такой, но наполнился уверенностью, что он еще при осаде замка, и покуда его не возьмет, не уйдет отсюда в бесславии. Он собрал ватагу полоумных, с которыми приходил просить подаяния, и во главе их явился к замковым вратам, возвещая, что пусть сдадутся на его милость, дабы не пришлось ему изнурять их войною. Стража на воротах узнала своего господина. Побежали доложить хозяйке; она спустилась к воротам и со слезами отворила мужу. Эврипил победно вошел в свой замок. Сбежавшимся жителям он сказал, что, как они ему сдались без боя, он их милует, а теперь пусть соберут обед для него и его людей, а хозяйка пусть им прислуживает. Полоумные сидели за его столом, а жена Эврипила разносила блюда. Эврипил обращался с ней любезно, она же не знала, как себя повести, чтобы видом своего горя не возмутить в нем прежнего неистовства. Когда он спросил, отчего ей самой приходится заботиться о замке, она отвечала, что муж ее почитай что умер и, хотя она еще надеется его увидеть, ее родные и друзья что ни день говорят ей, чтобы бросила надежды. Эврипил спросил, был ли он достойным рыцарем, а жена отвечала, что лучше его не было рыцаря на свете, милость среталась в нем с верностью, рассудительность лобызалась с мужеством и не было между знавшими его человека, который бы его не любил, а для нее все радости с ним погребены. Эврипил на то отвечал, что, коли он умер, надобно его похоронить, как он заслуживает. Со своими помешанными он вышел в сад и вырыл могилу у корней миндаля. Один из помешанных сказал, что доводилось ему слышать, что с благородными людьми кладут в могилу вещи, с которыми им жалко было бы расстаться, так надобно что-нибудь туда бросить. Эврипил спросил жену, цело ли знамя ее мужа. Она велела принести, и знамя бросили в яму. Один помешанный подобрал в саду дохлую белку и подбежал было с нею к могиле, но другой его оттолкнул, сказавши, что тут-де ему не рагу, чтобы кидать в него все, что сыщешь в доме; тот обиделся, ибо хотел честно участвовать в погребении, они сцепились на краю ямы, и мало недоставало, чтобы ввалились туда сами. Эврипил велел принести меч умершего, а потом оборотился к жене и спросил, что у ней есть среди ее украшений самого дорогого, чтобы пожертвовать мужу; она велела принести из такой-то шкатулки ожерелье, а с ним и подушку с супружеского ложа; поцеловала подушку, сказав, что больше не с кем ей будет беседовать, и бросила в могилу. Полоумные принялись шуметь, пусть приведут коня. Привели Эврипилова любимого коня: это был кастильский конь, сильный, статный и резвый, под алым шелком. Вся ватага стеснилась вокруг него, приговаривая, что вот-де жертва, лучше которой не найдешь, и занесли уже нож над его жилой, но тут Эврипил заградил коня, грозно крикнув, что лучше сам туда ляжет, чем позволит сделать с Дремуретом что дурное. Тут он опомнился и огляделся: увидел яму, полную его добром, и жену над нею; вспомнил, кто он таков, и подошел к жене со слезами, покуда сотоварищи его ссорились, кому держать речь над могилой.

35. Как дама Вдовьего Замка отправила Тевсьера в поход с Дороскалом

Когда Тевсьер закончил повесть, дама заплакала и сказала:

– Милый Оденель, вы обыкновенно рассказываете о печальных вещах, но это, не знаю почему, утешительно слушать.

Тевсьер же сказал, что теперь надеется, что она его отпустит, ибо для него больше нет службы. Она отвечала, пусть сослужит последнюю: она отправляет его в поход с Дороскалом, и, когда Дороскал его отпустит, пусть идет, куда ему вздумается; если же захочет вернуться к ней в замок, пусть знает, что она будет рада его видеть. Тут оборотилась она к Дороскалу и сказала, что препоручает ему этого рыцаря по имени Оденель, который больше всего украшал для нее и пиры, и охоты, ибо в рассказах его такая дивная сила, что он способен наполнить слушателя радостью и наслать на него приятную печаль по своему усмотрению; и она клялась, что подразумевала именно это, когда обещала ему подарок. Дороскал рассмеялся с досадой и принял рыцаря. Дама же просила позаботиться о его исцелении, ибо он сильно изранен у нее на службе; и Дороскал тут же послал за врачом. Его врач был человек отменно искусный, из далеких восточных областей; он изготовил снадобье из полыни, которой поросли окрестности Вавилона, дал испить его Тевсьеру, и раны его скоро закрылись. Тевсьер много благодарил за заботу и просил дать ему коня, если они куда-то собираются; и Дороскал распорядился о коне.

36. О том, чего ради Дороскал отправлялся в поход

Скажем теперь о его походе. Там, где китовая спина понижалась и переходила в хвост, были широкие поля, которые заливало, когда кит немного опускал хвост или загибал на сторону. Оттого в тех краях было много болот, где водились во множестве белые цапли, нырки и водяные курочки и жили большие звери, каких нигде не было: спереди они были как кабаны и олени, а сзади дельфиний хвост; назывались они триллириями. Обыкновенно они лежали у себя в камышах, и только тот, кто забирался туда ради птичьей ловитвы, на них наезжал, но, когда вода разливалась, подплывали к самым деревням и потравливали хлеба и пожни, а когда набредали на них люди, иного ранили клыком, а иного убивали, и урон от них был великий. В том году вода стояла большая, и триллирии резали уже собак по краям деревень; люди из дому боялись выйти. Дороскал собрал всех, кого мог, с намерением избавить те края от бедствия. Он велел взять сети, и собак, и рогатины и молил богов исполнить его желание, ибо такой славы ему нигде более не найти; он много дарил храмам и усердствовал в благочестии. У него был племянник, который не хотел с ним ехать. Дороскал послал сказать ему, пусть поутру прогуляется до ближайшей мельницы, какая у него есть, а потом скажет, долго ли гулял. Племянник отвечал, что двух часов достало, и спрашивал, на что Дороскалу это знать. Дороскал отвечал ему, что, если он не будет ездить на разные высокие затеи, куда его зовут, а станет сидеть сиднем у себя в замке, никто не будет о нем знать дальше его мельницы. Племянник поспешил приехать. К Дороскалу собралось много людей, привлеченных кто его красноречием, кто любезностью, кто боязнью его разгневать.

37. О беседах, какие Тевсьер вел с Гермагором

Гермагор же увязался за Тевсьером, говоря, что ему до смерти любопытно знать, что с ним будет дальше, хотя тот бранил его и прогонял; Гермагор выпросил себе коня у одного сержанта, обещав ему открыть слова, какие надо произносить, чтобы тебя не ранили в бою. И вот они едут за Дороскаловыми людьми, и Гермагор говорит, что Тевсьеру не следует пренебрегать его помощью, мало ли в чем она понадобится:

– Ведь это я посоветовал тебе приставить котел к стене: хороший был замысел, хоть и не исполнился.

– Дурак я был, что тебя послушал, – говорит Тевсьер. – Если бы мы спрыгнули со стены, катились бы по холму до самого низа и сломали себе шеи. Будь у меня время подумать, я бы взял в толк, что не стоит этого делать.

– Стало быть, мой замысел стал только лучше оттого, что не сбылся, – отвечает Гермагор, – редко удается такое.

За такими беседами они въезжают в большой лес; было уже к вечеру, но Дороскал рассчитывал выбраться из леса до темноты.

38. Как Дороскал услышал колокол и пустился на его звон

И вот едут они по лесу, и вдруг опускается на них такой туман, что дальше вытянутой руки не увидишь. Дороскал только слышит фырканье коней и кричит своим людям, чтобы не двигались с места, иначе они друг друга потеряют; надобно немного подождать, и явится какое-нибудь указание, куда им ехать. Все стоят, где застиг их туман, и в скором времени доносится до них какой-то звук: они прислушиваются и удостоверяются, что это колокол. Дороскал, возвысив голос, велит всем ехать в ту сторону, где звонят: там, верно, какой-нибудь храм, а в нем вечерняя служба. Его рыцари осторожно пускаются на звон, и вот туман редеет, они различают друг друга и наконец выбираются из лесу.

В то время проходил по морю торговый корабль. В тех местах было такое обилие китов, что они ходили стадами, оттого на каждом корабле был повешен колокол на корме и на носу: звон их отпугивает и они избегают приближаться. Корабельщикам показалось в потемках, что невдалеке какие-то скалы, отчего они пришли в немалое удивление, ибо знали, что никакой земли здесь нет. Когда же приблизились, уразумели, что идет на них кит, и наполнились таким ужасом, какого никогда не знавали. И как они ни пытались повернуть и уйти, ветер им не давал, но они шли прямиком на кита, а кит на них. Мало недоставало, чтобы их корабль сокрушился о его медные ребра или все они угодили ему в пасть неисходно. Кормчий сказал, что это, верно, Бог наслал на них за грехи, так пусть каждый немедля без утайки исповедает, что совершил, ибо, если эта пагуба пришла на одного, лучше его ввергнуть в море, нежели умирать всем. Тогда они наперебой принялись говорить: «Я сделал то-то», «А я то-то» – а потом поглядели друг на друга и поняли, что ради любого из них можно истребить их всех и никто не сочтет это несправедливым; от этого они впали в такое отчаяние, что стали словно безумные, а один побежал и принялся звонить в носовой колокол; этот звон и услышали Дороскаловы люди. Но кормчий сказал, что еще не поздно им сделать так, чтобы Бог пожалел о зле, которое на них воздвигнул: пусть каждый немедля возопит прилежно к небесам и клянется исполнить то и то и такими-то делами отвести от себя гнев небесный, и если Бог им поверит, то, может, еще и отведет это бедствие с их пути. Корабельщики разом повалились на колени и клялись исполнить самое лучшее, что пришло им на мысль, а того, который, из ума выйдя, все еще звонил, отодрали от колокола, швырнули на палубу и велели обещать то же, что и все обещают, да так, чтоб не только Бог, а они сами ему поверили, затем что Бог его не знает, а они знают. В сию самую минуту кит своротил с их пути, а они, еще плача, глядели, как проходит он мимо. Из-за этого некоторые сочли, что кит ушел по случайности, а не потому, что Бог их услышал. Потом, когда представился случай, одни исполнили то, что обещали, иные же не исполнили.

39. Дороскал и его люди наблюдают тяжбу о меже

И вот выезжают они из леса и видят впереди деревню, всю затопленную, а перед ней на холме сидят два крестьянина и показывают куда-то пальцем. Дороскалу любопытно сделалось, чем они заняты, и он послал к ним рыцаря. Тот перебрел с холма на холм по мелкой воде и дошел до крестьян. Он приветствует их и спрашивает, куда они глядят так пристально.

– У нас тут, к примеру сказать, зрелище, – говорит один крестьянин, – и оно таково, что на всех его не хватит, а у вас, верно, найдется и получше.

С тем рыцарь ушел и объявил обо всем Дороскалу.

– Хотел бы я знать, каковы в здешних краях зрелища, – говорит Дороскал и отряжает к ним другого рыцаря, наказав ему вести себя любезно и без ответа не возвращаться.

Рыцарь с трудом перебирается между холмами, ибо воды уже прибавилось, приветствует крестьян и спрашивает, что у них за зрелище – из тех, что бывают каждую неделю, или из тех, которые не всякий год увидишь.

– Уж верно не кротовьи бои, – говорит крестьянин, – стали бы мы тут сидеть, побросав все заботы, если бы не было дело стоящее. Мы побились об заклад, кто возьмет верх, и ждем не поводя глазом, ибо игры вот-вот почнутся.

Рыцарь, выбравшись обратно к Дороскалу, доносит ему, что слышал.

– Так, значит, у них тут состязания! – восклицает Дороскал. – Я буду не я, если проеду мимо состязаний, не вызнав, достойные ли люди в них участвуют и к моей ли чести будет, если я тоже попытаю счастья. Поедем-ка и спросим.