Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

О том, что мастер Дзэн имеет огромное влияние на сёгуна, знали все. Но также было известно, что своим влиянием на повелителя Такуан Осё никогда не пользовался в личных целях. Многие буддийские монастыри и храмы, разрушенные ранее, были восстановлены по доброй воле Иэмицу, многим были возвращены отнятые прежними сёгунами привилегии, но сам Такуан Сохо не принял от правителя ничего: ни должности, ни богатства, ни власти, которыми бакуфу был бы и рад наделить своего духовного учителя, советника и просто старшего товарища.

Такуан был настолько равнодушен к земным сокровищам, что ни золото, ни серебро его нисколько не волновали. «Для жизни вполне достаточно одной чашки риса в день!» — говорил он, путешествуя пешком по стране и зарабатывая на пропитание тем, что переписывал книги и проповедовал буддизм. В пути он жил подаянием, с благодарностью принимая скудные пожертвования простых людей, пришедших послушать его проповеди. Такуан, зная жизнь деревенских бедняков не по наслышке, всегда говорил просто и понятно, находя самый короткий путь к сердцам своих слушателей. Образ жизни он вел самый простой и скромный, что также укрепляло последователей в правоте его слов, которые не расходились с делом. Часто бывало и так, что, постирав свою единственную монашескую мантию, он вынужденно запирался в келье до следующего дня в ожидании, пока она не высохнет.

Однажды Иэмицу, стремясь подчеркнуть свое искреннее расположение к Такуану, даже лично провел для него чайную церемонию, желая продемонстрировать мастеру Дзэн богатую коллекцию редчайших старинных чайных приборов. Никогда ранее и никогда после этого ни один буддийский монах не удостаивался такой высокой чести… Во время церемонии сёгун предложил Такуану построить для него храм и передать в собственность рисовые поля вокруг, но монах снова отказался.

После долгих скитаний Такуан поселился здесь, в небольшом храме Токай-дзи, работая над своими сочинениями и ведя переписку с известными мастерами клинка, такими как Ягю Мунэнори, Оно Тадааки и Миямото Мусаши. А еще к старому монаху постоянно шли люди, шли каждый день, чтобы выслушать мудрость Дзэн. Но вот уже неделю как посетителей к нему не допускали: Такуан Осё был слишком слаб и не мог подолгу говорить. Он часами молча лежал на своей старой циновке, смежив веки и о чем-то размышляя.

Сидевший за фусума — раздвижной стенкой — прибывший посланник сёгуна, державший в готовности кисть, которую он обмакнул в тушь и уже занес над листом бумаги васи,[113] пребывал в глубоком смущении. Ему казалось, что великий мастер Дзэн, автор трактатов «Тайное писание о непоколебимой мудрости», «Ясное звучание самоцветов» и «Хроники меча Тайа» на пороге Вечности должен был произнести что-то иное, наполненное глубоким и торжественным смыслом, более приличествующее ситуации, нежели просто недовольное старческое брюзжание. Но, может, момент еще просто не настал, и слова Истины еще слетят с уст старого монаха? Посланник решил запастись терпением и ждать.

Он знал, что первым делом, когда он вернется в Эдо, сёгун призовет его к себе и потребует детального отчета о произошедшем. Отправляя своего посланника, Иэмицу дал понять, что и сам хотел бы немедленно навестить своего духовного учителя, как он уже делал это ранее, но важные государственные дела задерживали его в столице как минимум еще на пять дней. А за эти пять дней, плюс два дня на зимнюю дорогу до Токай-дзи, которые уйдут на то, чтобы бакуфу со свитой и охраной из числа самых преданных самураев добрались до Синагавы, — может случиться всякое

«Судя по посланию, которое я получил, — грустно сказал Иэмицу, крутя в пальцах небольшой свиток с сообщением из Токай-дзи, — я уже опоздал! Но я хочу знать все, что там произойдет, и получить все записи Такуана Осё!»

Молодой самурай, сидящий за раздвижной стенкой, вздохнул. Придется ждать столько, сколько нужно. И записывать все, что произойдет здесь в самых мельчайших деталях. Воля сёгуна должна быть исполнена. Только будут ли они, эти детали? За стенкой уже несколько часов царила полная тишина. Что же касается завещания Такуана Осё, то оно и вовсе оказалось очень кратким: никакой собственностью мастер лично не владел, кроме заношенной мантии и протертой до дыр старой циновки, что пропутешествовала с ним в его скитаниях по всей стране. А еще монах обратился в своем завещании к своим ученикам с просьбой не составлять его биографии и не писать о нем воспоминаний. Несмотря на настойчивые просьбы бакуфу, монах не оставил также и преемника, сказав: «Мой Дзэн — это мой Дзэн. Я уйду и унесу его с собой!» Складывалось впечатление, что Такуан Сохо, перед уходом в Нирвану, хочет полностью освободиться от любых связей с этим материальным миром…

Единственное, что удалось все же найти посланнику сёгуна, побеседовавшему с монахами, — это пухлая пачка листов дешевой рисовой бумаги, на которых разным почерком и в разное время монахами были записаны вечерние поучения, что давал им Такуан. Долгими зимними вечерами они беседовали с мастером, задавая ему вопросы, получая ответы и затем втайне занося их на листы рисовой бумаги. Посланник быстро просмотрел эти записи. Пожалуй, из них выйдет целый сборник. Будет что привезти сёгуну в Эдо. И название уже напрашивается само собой: «Вечерние поучительные беседы в Токай-дзи»!

Воодушевившись, самурай снова прислушался к тому, что происходит за стенкой — ни звука не было слышно из монашеской кельи — и принялся переписывать с разрозненных листов содержание вечерних бесед с мастером на большой свиток, который станет собственностью сёгуна Иэмицу.

Такуан Сохо, лежа на старой, местами совершенно протертой циновке из тростника, перебирал в памяти важнейшие события своей жизни. Он понимал, что конец его земного существования и в самом деле близок. На дворе истекал двенадцатый месяц, месяц сивасу или «окончания дел»[114] — не это ли тот самый знак, на отсутствие которого он только что так раздраженно попенял в разговоре с учеником? Монах смущенно заворочался, коря себя за проявленную несдержанность. Знаки есть всегда, просто надо научиться их замечать. Может, и правда: все дела его закончились? Все ли он сделал, что хотел, к чему стремился? Как и чем можно измерить свой пройденный путь? Количеством последователей? Или написанных иероглифов? Или пройденных шагов в монашеских скитаниях? Восстановленных храмов и святилищ? Данных сёгуну и его самураям ценных советов? И нужно ли вообще измерять? Ведь все это уже не существует: оно в прошлом, а значит, что этого уже нет. Прошлого уже нет. Будущего тоже нет, и, скорее всего, уже и не будет. Есть только краткий миг настоящего, который надо прожить достойно, очистив свой разум. Все, что есть в этом миге, — это он сам, его старая рваная циновка и его мысли. Совсем немного и, одновременно, — целая Вселенная! И одновременно — Пустота!

Всю свою жизнь он старался уйти как можно дальше от человеческой суеты, государственной и политической власти, но не всегда ему это удавалось. С двумя предшественниками сёгуна Иэмицу — его дедом и отцом — у Такуана отношения не сложились, и за свои протесты против их действий он даже был лишен звания и сослан на север страны, где провел несколько лет, пока молодой сёгун Иэмицу не вернул его в Эдо и не сделал своим советником. Хотя Такуан и уважал сёгуна за его поступки и искренне желал ему добра, он тяготился столичной жизнью и сделал все, чтобы покинуть Эдо, переехав сперва в Киото, а потом и вовсе на окраину, поселившись в небольшом храме. Размеры храма, его месторасположение и земные богатства были совершенно безразличны Такуану Осё, лишь бы быть как можно дальше от политики.

Если многие годы Такуан Осё и общался с лучшими фехтовальщиками эпохи, то делал он это исключительно для того, чтобы помочь им понять себя и меч в своей руке, осознать свой дух и научиться им управлять, осознать свой Дзэн и найти свой Путь. И все они стали великими мастерами, открыли свои школы и многие годы преподавали свое кэндзюцу.[115]

Вот кто понимал его лучше остальных — так это его друг и духовный ученик Миямото Мусаши, с которым они переписывались всю жизнь. Друг, ушедший в Нирвану всего полгода назад, ненамного опередив его самого… Последние десять лет переписки с кэнсеем показали Такуану, насколько глубоко мастер меча проник в духовные тайны Дзэн, полностью перестроив свою жизнь и свое воинское искусство.

Незадолго до того, как покинуть этот бренный мир, Мусаши написал тушью несколько картин и завещал их своим друзьям. Одну из картин доставили и в Токай-дзи: тонкие стебли зеленого бамбука, пляшущие под порывами ветра. Теперь эта картина висела на стене кельи Такуана и, приподнявшись на локте на своей циновке, он мог рассмотреть ее в деталях.

В этой картине было все, вся жизнь великого самурая. Не только все беды и испытания, что выпали на его долю, но и его решимость и его Дух, не давшие ему сломаться под порывами злого ветра судьбы. И молодые зеленые побеги — его ученики, что разделили с ним и приняли его Путь.

Глядя на картину кенсея Мусаши, старый монах вдруг вспомнил, как тридцать лет назад он шел по дороге через лес молодого бамбука, мечтая насладиться момидзи. Сколько раз облетели красные клены с тех пор, и сколько раз они еще сделают это, неся людям красоту?

Все события, оставшиеся позади, в его прошлом, показались ему еще более иллюзорными и неважными. Мы все живем, словно во сне, думал он, снова смежив веки и чувствуя, как на него внезапно наваливается усталость. Материальные богатства, победы и поражения, человеческие страсти нам попросту снятся. Думая, что побеждаем или проигрываем, радуемся победам и горюем над поражениями. Мы считаем, что что-то делаем и что-то значим, — на самом же деле всего лишь видим сон. Вся наша жизнь от начала до конца есть ничто иное как сновидение. Очень важно это понимать. Сновидение, в котором есть все — и в то же время нет ничего. Полная Пустота!.. Иллюзия. Вот в чем Истина! Вот в чем глубина! Ничего нет. Есть лишь игра нашего сознания. Верно настроенный разум способен избавиться от ненужных мыслей и пустых рассуждений, очиститься от былых привязанностей и ненужных желаний, подготовиться к переходу в Нирвану!

Он снова перевел взгляд на подарок Миямото Мусаши, висящий на стене и вдруг увидел, как нарисованный бамбук и в самом деле закачался под порывами ветра, шелестя листвой. Такуану показалось, что стены его кельи вдруг раздвинулись и пропали, бамбуковые стебли зашумели, их пышные кроны разошлись в стороны, как тогда, тридцать лет назад, и его взору вдруг снова явилось ночное небо, наполненное бесчисленным количеством золотых звезд, — бесконечная и манящая Вселенная.

Это на самом деле? — растерянно спросил он себя. Или я снова лишь вижу сон?

Ответ, пришедший откуда-то с дальних звезд, не заставил себя ждать. Такуан Осё улыбнулся.

Я готов! Это знак! — вдруг почувствовал он всем своим существом. — Пора!

Ощутив на миг неожиданный прилив бодрости, старый мастер Дзэн открыл глаза, самостоятельно приподнялся на циновке, протянул руку за кистью, лежавшей рядом на столике, обмакнул ее в тушь и быстрыми движениями вывел на бумаге один единственный иероглиф: юмэ — «сон», после чего улыбнулся счастливой улыбкой, отложил кисть и снова лег.

Когда родственники заглянули к нему в келью через полчаса, они увидели, что мастер лежит неподвижно, улыбаясь и глядя в потолок. Они постучали по деревянной балке раз, другой, но он им не ответил, даже не повернул головы. Тогда стоявший у них за спиной китайский врач движением руки отодвинул всех в сторону, быстро подошел к больному и с озабоченным видом поднес к губам старика отполированное бронзовое зеркальце, пощупал пульс сперва на руке, потом на шее, оттянул одно веко книзу, потом другое и покачал головой. Нахмурившись, он громко хлопнул в ладоши. Его слуги тотчас внесли в келью огромный квадратный ящик. По команде своего господина один из помощников принялся быстро доставать из него запечатанные склянки — одну за другой, а второй, разложив на бамбуковом столике длинные иглы с тонкими дрожащими жалами, подавал их своему хозяину. Врач же, не мешкая, выбирал на теле пациента точки, известные ему одному, а затем быстро и глубоко вонзал иглы в тело монаха. Затем, разведя пахучие чудодейственные мази, доктор начал протирать виски и грудь старика. Так продолжалось всю ночь, до самого рассвета.

На рассвете посланник сёгуна вывел своего коня из конюшни. На легком морозце из ноздрей жеребца шел пар, конь тихонько ржал и нетерпеливо переступал копытами.

Сёгун не получит дзисэй мастера Дзэн. Он не написал его. Но Иэмицу не будет разочарован: лист бумаги с последним иероглифом Такуана Сохо лежал в одном футляре вместе с переписанным за ночь сочинением «Вечерние поучительные беседы в Токай-дзи».

Посланник бодро вскочил на лошадь и пустил ее быстрой рысью. Всю дорогу до Эдо он задавал себе лишь один вопрос: отчего столько счастья было в последней улыбке мастера?

[113] Дорогая, в отличие от дешевой рисовой, традиционная японская бумага из волокон коры гампи — прим. автора

[114] конец декабря — начало января — прим. автора

[115] Искусство владения мечом — прим. автора