Эхо мертвого города: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я видел все в деталях — настолько ярких, что хотелось зажмуриться, но я не мог, потому что это была не картинка перед глазами, а запись, вплавленная прямо в мозг. Видел, как частота, на которой пели жители, сдвинулась, всего на полтона, на долю секунды, но этого хватило. Сердце отозвалось уже не гармонией, а диссонансом, резким, болезненным, рвущимся наружу. Видел, как люди на площади начали падать, но не мертвыми, а застывающими, как мухи в янтаре, их тела окутывались голубоватым свечением и останавливались, замирали в тех позах, в которых мы нашли их двести лет спустя. Видел, как их души — нет, не души, а их голоса, их личные частоты, вытягиваются из тел и втягиваются в Сердце, словно вода в воронку. И видел, как Архитекторы на балконе — все двенадцать — остались стоять, невредимые, защищенные какой-то резонансной сферой, и лица их выражали не ужас, а удовлетворение. Кассиан улыбался.

А потом город начал кричать. Триста тысяч голосов, запертых в резонаторе, кричали одновременно, и этот крик был тем, что тартарианцы позже назовут Великим Диссонансом, не природный катаклизм, не случайность, не ошибка эксперимента, а спланированное, хладнокровное массовое убийство, превращенное в ритуал ради бессмертия двенадцати человек.

Я отдернул руки от панели с такой силой, что опрокинул кафедру. Пластина с лязгом упала на пол, проектор погас, но образы все еще стояли перед глазами, как выжженные каленым железом: улыбающийся Кассиан, падающие люди, свет, гаснущий в их глазах, и крик — бесконечный, нечеловеческий крик, который длился двести лет и который я теперь не мог заглушить никакой Сферой Тишины.

Серафина бросилась ко мне, опустилась на колени, схватила за плечи. Ее лицо было белым как полотно, губы дрожали, но голос, когда она заговорила, был твердым — тверже, чем я ожидал:

— Я видела. Я стояла рядом, и проектор транслировал не только тебе — я тоже видела. Калеб, это было... они убили их всех. Всех до единого. Не ради выживания, не ради спасения, а ради власти. Ради бессмертия.

Скит, стоявший чуть поодаль, медленно опустился на читательскую скамью. Его глаза, обычно хитрые и насмешливые, были пусты, а руки, сжимавшие эхо-глушитель, дрожали, как у столетнего старика. Он открыл рот, закрыл, потом все-таки выдавил:

— Двенадцать ублюдков. Двенадцать мерзавцев. И они все еще живы. Питаются Сердцем, как черви трупом. И мы, мы наверху, поклоняемся им, строим им храмы, поем им гимны.

— Не мы, — поправил я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, плечо снова кровоточило, а перед глазами все еще стоял образ улыбающегося Кассиана, но внутри, в том самом резервуаре диссонанса, где обычно плескались страх и сомнения, теперь горел холодный, чистый огонь ярости. — Мы никогда им не поклонялись. Мы с ними боролись, каждый по-своему. Ты — контрабандой и саботажем, Серафина — подпольной войной «Шепота Искр», я охотой за их прихвостнями. Но теперь у нас есть нечто большее, чем просто желание насолить системе. У нас есть доказательство. У нас есть знание. И у нас есть цель – остановить Сердце, освободить души и сделать так, чтобы Кассиан и его друзья ответили за все, что они совершили.

— Ты хочешь убить бессмертных? — Серафина горько усмехнулась. — Звучит как название дешевого романа.

— Я ненавижу дешевые романы, — ответил я, поправляя очки, которые съехали набок во время сеанса. — Поэтому мы не будем убивать их поодиночке. Мы отключим источник их силы, и тогда они станут обычными стариками, которые прожили на два столетия дольше положенного и которым давно пора на покой. А теперь давайте искать информацию о том, как это сделать. Скит, вы сказали, что читаете технический тартарианский. Ищите секцию «Энергетические системы» или что-то подобное. Серафина, проверь верхние ярусы, может быть, там есть административные записи. А я пока приведу себя в порядок и попробую еще раз воспользоваться проектором, только на этот раз более прицельно. Без погружения в историю массовых убийств, если получится.

— А если не получится? — спросила Серафина.

— Тогда я увижу что-то еще настолько же ужасное, — ответил я. — Но ужас, в отличие от смерти, — штука преодолимая.

Глава 18

Мы покинули Библиотеку, когда эхо-фонари на ее сводах начали менять цвет с дневного золотистого на вечерний янтарный — древний механизм, который, как и все в Эфир-Граде, продолжал работать, подчиняясь ритму, заданному два столетия назад. Скит предложил устроиться на ночлег в одном из прилегающих к площади зданий, бывшем административном корпусе Гильдии Техник-Магов, чьи кабинеты, выходившие окнами прямо на Сердце, все еще хранили остатки мебели и даже работающие эхо-светильники. Мы выбрали комнату на третьем этаже, достаточно просторную, чтобы разместиться втроем, и достаточно высокую, чтобы держать под наблюдением площадь и парящий над ней кристалл. Из окна открывался вид на Сердце, которое в ночном режиме светилось мягче, приглушеннее, но продолжало пульсировать все в том же ритме, семь нот, бесконечно сменяющих друг друга, как волны прибоя.

Скит, сославшись на усталость и боль в боку, завалился в углу на груду старых гобеленов, которые он стащил из соседнего кабинета, и через пять минут уже храпел — с тем же характерным присвистом, что и все предыдущие ночи. Мы с Серафиной остались у окна. Я сидел на перевернутом ящике из-под архивных пластин, Серафина стояла, прислонившись спиной к косяку, и смотрела на Сердце с тем выражением, которое я научился распознавать за последние недели. Выражение это не предвещало ничего хорошего.

— Мы должны уничтожить его, — произнесла она, не отрывая взгляда от кристалла. — Прямо сейчас. Пока Вален не подтянул подкрепление, пока Архитекторы не поняли, что мы здесь, пока у нас есть шанс добраться до Сердца и разнести его вдребезги. Каждый час промедления — это час, который Кворум использует для того, чтобы укрепить оборону.

— Мы не можем, — ответил я, и в моем голосе прозвучала та особая, усталая терпеливость, которая появляется, когда повторяешь одно и то же в десятый раз и знаешь, что придется повторить в одиннадцатый. — Я уже объяснял: Сердце — это не просто батарея. Это ядро всей акустической системы Разлома. Если его уничтожить физически — взрывом, обвалом, ударом, чем угодно, — произойдет цепная реакция. Камертоны, настроенные на частоту Сердца, войдут в резонанс и обрушат своды пещеры. Весь Разлом схлопнется, а вместе с ним — и Город на поверхности. Погибнут сотни тысяч Безмолвных, которые ни в чем не виноваты, которым мы, теоретически, пытаемся помочь. Это не победа, Серафина. Это массовое убийство, только с другого конца.

— Это не массовое убийство, — она резко повернулась ко мне, и в ее зеленых глазах вспыхнули искры — те самые, которые всегда предвещали неконтролируемый выброс. — Это жертва. Да, погибнут люди. Но погибнут и Архитекторы. И система, которую они построили, рухнет. А на ее месте можно будет построить что-то новое, свободное от эфирного рабства, от Инквизиции, от храмов-ретрансляторов, высасывающих энергию из каждого, кто в них молится. Ты сам говорил: «Даже падальщик может выгрызть гнилое мясо так, чтобы осталось место для чего-то живого». Вот оно, это место. Оно будет залито кровью, но оно будет чистым.

— Я говорил о том, чтобы выгрызать гнилое мясо, — возразил я, поднимаясь на ноги. — Не о том, чтобы сжечь все здание вместе с пациентами. Это разные вещи, и ты это знаешь.

— Я знаю только то, что ты боишься, — она шагнула ко мне, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные всего полуметром, который казался пропастью. — Ты боишься сделать выбор. Боишься взять на себя ответственность за последствия. Ты всю жизнь прятался за маской — сначала за очками и костюмом, потом за кодексом своего наставника, потом за сарказмом: «О, я просто консультант, о, я просто наемник, о, я просто хромой интеллигент с тростью, не принимайте меня всерьез». Но реальность такова, Калеб, что иногда выбор — это не между хорошим и плохим. Иногда выбор — это между ужасным и еще более ужасным. И тот, кто не может выбрать ужасное, выбирает еще более ужасное по умолчанию, просто потому что бездействует.

— Я не бездействую, — мой голос стал холодным, и я сам почувствовал, как в нем прорезаются те самые ноты, которые обычно предшествуют активации Сферы Тишины. — Я ищу третий вариант. Перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура — это сработает. Это освободит души, не разрушив город. Да, это займет больше времени, чем взрывчатка под Сердцем. Да, это потребует от нас ювелирной работы и терпения вместо героического самопожертвования. Но я предпочитаю быть скучным стратегом, чем мертвым героем.

— Твой третий вариант — это фантазия! — она почти кричала теперь, и с кончиков ее пальцев срывались искры, оставляя на полу крошечные опалины, которые дымились еще несколько секунд. — У нас нет времени на ювелирную работу! Вален здесь, в городе, с отрядом Чистильщиков! Архитекторы, скорее всего, уже знают, что Ворота открыты! Пока ты будешь рассчитывать частоты и чертить схемы, сюда прибудет вся Инквизиция, и тогда мы умрем — не как герои и не как стратеги, а как дураки, которые забрались слишком глубоко и не смогли решиться на последний шаг!

Скит проснулся от крика, а не от шума, и приподнялся на своем ложе из гобеленов. Его лицо, помятое после сна, выражало смесь раздражения и тревоги.

— Эй, голубки, — прохрипел он, протирая глаза. — Может, не надо? Сейчас полночь, мы все устали, и крики разносятся по всему зданию, а я не уверен, что Чистильщики спят так же крепко, как я. Давайте отложим спор до утра, а?

— Заткнись, Скит, — хором ответили мы, не оборачиваясь, и это было единственное, в чем мы с Серафиной согласились за последние полчаса.

Она снова повернулась ко мне, и теперь в ее лице не было ни гнева, ни раздражения, только глубокая, горькая печаль, которая была хуже любой ярости.

— Знаешь, что самое смешное? — произнесла она тихо. — Я думала, что мы с тобой — одно целое. Два Искаженных, два изгоя, два человека, которые понимают друг друга без слов. Я думала, что ты единственный, кто способен увидеть мир так же, как я. Без иллюзий, без розовых очков, без этого твоего треклятого «третьего варианта», который всегда оказывается просто отговоркой. А теперь я понимаю, что ты не видишь мир таким, какой он есть. Ты видишь его таким, каким хочешь видеть. И ты готов пожертвовать единственным шансом на победу ради того, чтобы сохранить иллюзию, что можно победить, не замарав рук.

— Я замарал руки больше, чем ты можешь представить, — ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. — Я убивал. Я предавал. Я лгал. Я делал все это не ради иллюзий, а потому что знал, что за каждым моим действием стоят последствия, и, если я не учту их, расплачиваться будут другие. Ты называешь это трусостью, Серафина? Хорошо, называй. Но моя «трусость» спасла больше жизней, чем твоя «решимость». И если бы ты хоть раз остановилась и подумала, прежде чем поджигать очередной склад, ты бы это поняла.

Она отшатнулась, как от пощечины. Искры с ее пальцев погасли разом, и лицо превратилось в маску — ту самую, безжизненную, застывшую, которую я видел в туннелях Разлома и на площади перед Воротами. Маску, за которой она прятала свою боль.

— Хорошо, — произнесла она ледяным тоном. — Ты оставайся здесь и считай свои частоты. А я пойду и сделаю то, что должна была сделать с самого начала. Я найду способ уничтожить Сердце. И если для этого мне придется действовать в одиночку, что ж, я привыкла.