— Послушайте, Кан Со-Ён, — начал он тихо, но в его голосе прозвучала сталь. — Я не потерплю, чтобы моего будущего зятя обсуждали в подобном тоне. Этот человек намного сильнее, чем половина мужчин, которых я встречал за свою жизнь. Он уважаем. Умен. И достоин моей дочери.
Мама кивнула.
— Александр — настоящий мужчина, — поддержала она. — И то, что он передвигается на инвалидном кресле, делает его не слабее, а сильнее. Вы бы пообщались с ним, прежде чем лепить ярлыки.
Я уже не выдержала.
— Мне жаль, что вы судите о людях не по сердцу, не по уму, а по тому, как они ходят. — холодно произнесла я. — Александр — человек, рядом с которым я чувствую себя живой. Он не калека. А вот ваше воспитание — под большим вопросом.
Мама попыталась меня одёрнуть:
— Тесса…
Но меня уже было не остановить. Я больше не собиралась сидеть рядом с теми, кто способен так унижать человека, которого… да, именно так — которого я люблю.
— Я всегда думала, что хамство — это прерогатива необразованных. А вы, смотрю, вполне себе образованная. И при этом позволяете себе подобную дешевую мерзость?
Кан Со-Ён покраснела, будто ей влепили пощёчину.
— Простите, но я больше не хочу сидеть рядом с людьми, которые позволяют себе так отзываться о тех, кто мне дорог.
Поняв, что остаюсь на грани, я развернулась и ушла из-за стола направляясь на кухню, не дав никому вставить и слова. Бросив им в спину своё молчаливое презрение.
Я стояла у раковины, машинально ополаскивая чашки. Посуду я мыла с таким остервенением, будто отмывала весь этот разговор со своей кожи.
Грудь жгло от злости и обиды. Сколько раз я себе твердила — плевать на чужие слова. А вот не получается.
Мин-Рэ несмело зашла следом.
— Тесса… — её голос дрожал. — Пожалуйста, прости мою маму. Она… неправильно выразилась.
За ней зашёл и Иль-Хун, молча положил руку мне на плечо.
— Я знаю, что для тебя значит этот человек, — тихо сказал он. — И поверь, для нас с Мин-Рэ он — прежде всего человек, а не его диагноз. Не обижайся на неё. Она глупость сказала.
Я сжала губы и кивнула. Простить? Быстро? Потому что знала — быстро я это не прощу. Нет, я так не умею. Я такая. И за своих кусаю.
— Ладно… я попробую, — выдавила я наконец.
Мин-Рэ обняла меня.
Иль-Хун увёл Мин-Рэ. Я осталась одна. Кухня погрузилась в уютную, почти вязкую тишину, нарушаемую только тиканьем часов да еле уловимым ароматом свежего чая, который уже начал остывать в кружке. Но мне было всё равно — прикосновение его рук на моей коже, горячее эхо его голоса в голове перебивали всё.
Я стояла, опершись ладонями о край стола, и чувствовала, как внутри медленно, но неотвратимо поднимается та самая волна — смесь желания, ярости и собственничества. Всё это осталось между строк, между касаниями, между его почти хищным взглядом и тем, как он произносил моё имя.
И я чётко поняла: тот, кто осмелится тронуть его словом, кто попытается опорочить его или причинить боль — тронет меня. А я… я не та, кто стерпит. Это не угроза. Это уже моя внутренняя война. Война за того, кого я жду, хочу и не собираюсь отдавать никому. Ни под каким соусом.
И плевать, что подумают. Плевать на имена, статусы, родственные связи. Потому что с этого момента каждый, кто выступит против него — выступит против меня. И я буду защищать его. До последнего.
Я перемыла всю чёртову посуду. Каждую тарелку, каждую вилку, каждую сковородку. Даже ту, которой с утра подогревали рис. Выдраила раковину, протёрла все столешницы до зеркального блеска. А когда кухня уже сияла, как витрина дорогого ресторана, я всё равно продолжала. Просто чтобы не слышать голосов из гостиной, не ловить на себе их взгляды и не вдыхать этот затхлый воздух снобизма.
Дважды ко мне заходил отец.
— Тесса, вернись за стол. Не обращай внимания на глупые разговоры, — мягко говорил он.
Я молчала, лишь сжимала губы.
Мама тоже заглянула, пыталась улыбнуться, но я видела в её глазах сожаление. А мне была противна сама мысль сидеть рядом с теми, кто легко бросает слова, не задумываясь, что завтра может оказаться на месте того, кого осуждает. Судить по одёжке, по внешности, по статусу… что может быть низменнее.