Чужачки: читать начало книги онлайн

– Это телефон Ирены?

– Уже нет. А кто это?

– Прошу прощения, а кто вы?

– Мадам, это вы мне звоните. – Шмуэли хочется спросить про Нину, но из осторожности он этого не делает.

– Где Ирена?

– Сменила номер, – говорит он и отключается.

Иланит хочет перезвонить и сказать, что она из полиции, но колеблется. Боится все провалить. Она возвращается к Ашкенази и говорит ему, что по номеру, по которому она позвонила, ответила не женщина. А кто-то другой.

– Я сам этим займусь, – говорит Ашкенази. – Я с ним поговорю.

– Может, мне сходить к ней домой? – пытается она, потому что сердце не на месте.

– Я сам этим займусь! – обрубает Ашкенази, давая понять, что разговор окончен.

Ирена выходит из автобуса. Все время, пока она сидела с Талькой, Ирена прокручивала в голове свой утренний разговор с этим жутким мерзавцем. Да, он ее предупредил, фактически угрожал, чтобы в полицию ни ногой, но кто он такой, чтобы решать? Она считала, что он единственный, кто может знать, где Нина, но теперь она понимает, что это не так. Он этого не знает. И ей невыносима мысль, что Нина одна где-то там, в Тель-Авиве. Ее хрупкая Нина. Ее чересчур красивая Нина. Она снова и снова звонила ей из дома мамы Тальки, но ее мобильный выключен. Ей нужно купить новый телефон взамен того, что забрал Шмуэли. И тут она видит этого. Торчит, как свеча в темноте. Молодой, в черной рубашке на пуговицах, заправленной в узкие джинсы, стоит, прислонясь к забору. Она продолжает идти, а он следует за ней. Совершенно в открытую следует за ней. Если он планировал сделать это тайком, то ничего у него не вышло. Этой своей стильной одеждой он в этом районе выделяется на километры. А потом она поняла: да ему и не нужно делать из этого тайну. Его послали, чтобы она знала: за ней следят.

И теперь она знает.

И знает также, что полиция не поможет ей найти Нину. Ведь и они предпочитают со Шмуэли не связываться.

Нина впервые за несколько дней вышла из дома. Она думает о Леониде и о Шмуэли, который знает, что она свидетель. Она представляет собой угрозу. Нина начинает осознавать, что влезла в историю, гораздо более серьезную, чем считала. И вдруг понимает, что это касается не ее одной. Он навестит ее маму. О нет. Нет. Она обязана ее предостеречь. Как она не подумала об этом раньше?

Она садится на скамейку бульвара и пытается собраться с мыслями. Ошибаться нельзя. Они с Иреной могут влипнуть в реальную опасность. Она вспоминает про прием, которому научила ее классная руководительница Галит, когда Нина сказала ей, что на экзаменах испытывает такой стресс, что не может сосредоточиться. Галит спросила, чувствует ли она, как колотится ее сердце, и Нина прошептала, что да. «Это небольшая паническая атака. Закрой глаза и сделай несколько глубоких вдохов», – сказала ей Галит и научила, как несколько раз глубоко подышать, чтобы нормализовать пульс и активность мозга. На следующий день после экзамена Галит подошла к ней перед перерывом, и Нина ее поблагодарила. Галит объяснила, что она занимается йогой и это техника, которой она научилась, и что важно вдыхать через нос и выдыхать через рот. С тех пор Нина иногда это делала, когда впадала в сильный стресс. Например, прямо перед тем, как она выбежала из машины. Мысли о Галит напомнили ей о том, что все уже бесятся из-за выпускных и аттестационных экзаменов и скоро наступят дни интенсивной учебы, потому что Галит отдает сердце и душу, чтобы помочь им добиться успеха, и, конечно же, не понимает, где же она пропадает. Галит наверняка в ней разочарована. Она всегда так поддерживала Нину на самых ответственных уроках, а это их последний год в гимназии. Они боролись за то, чтобы Галит осталась с ними еще на год, чуть ли не организовали демонстрацию – и в конце концов администрация согласилась, что лучше оставить ее, чем на последний год нанимать новую учительницу.

Нина делает еще один глубокий вдох, закрывает глаза, позволяет сухому ветерку себя обласкать и даже различает ухом шелест листвы, пока кто-то не заводит мотоцикл и тот не оглушает ее своим ревом. Она глубоко и медленно вдыхает и выдыхает, как учила ее Галит, и понимает, что сейчас она рушит свою жизнь.

Может, просто сесть в автобус и поехать домой? Вернуться к маме? Она пообещает Шмуэли, что в жизни не проболтается. Она поклянется хранить молчание. «Да ладно, – говорит она себе, – снова разыгрываешь из себя невинную овечку? Так он и даст тебе разгуливать по белу свету и подвергать его опасности, когда знает, что ты в любой момент можешь открыть рот!»

Какой-то парень, проезжающий по бульвару на велосипеде, ее оглядывает, и Нина вспоминает, что на ней и правда странная одежда: розовая рубашонка с Минни Маус, обтягивающая и чересчур короткая, потому что это то, что она нашла в шкафу, и бежевая юбка плиссе.

Нужно спросить у Кармелы, нельзя ли купить себе какие-то тряпки по размеру. Но спросить осторожно, не слишком давить. Старики, когда идет речь о деньгах, просто сами не свои, а уж старухи и подавно. Так ей сказала Ирена, когда однажды пришла домой в слезах, потому что одна живущая в центре города старуха стала утверждать, что уже с ней расплатилась, а Ирена сказала, что нет, и старуха на нее разоралась и обвинила во лжи. «Я знаю, что они сходят с ума из-за денег, – плакала Ирена. – От страха, что им не хватит денег на последнюю чашку чая. Что они станут обузой. Я их понимаю. И я знаю, что это не из-за меня, но это так оскорбительно. Ты можешь работать годами, всегда приходить вовремя, молчать, не препираться, мыть, чистить, когда тебе не купили моющих средств, и в конце они еще решат, что ты воровка!»

Она знает, что Ирена сходит с ума от беспокойства, и понимает, что обязана дать ей знать, что с ней все в порядке. Все. Та больше на нее не сердится. Паника точно пересилила гнев. И тоска по ней. И тревога. Она встает и идет в минимаркет. После она обязательно поднимется наверх и позвонит Ирене.

Нина заходит в минимаркет, и у нее такое чувство, что женщина, попавшаяся ей у входа, ее изучает. «Наверно, она и есть та самая Хагит», – говорит она себе. Рядом с ней стоит прилавок с газетами, и на каждой из них – размазанное лицо Леонида.

– Блин, – бормочет она, беря тележку, и лихорадочно, как в амоке, кидает в нее товары.

Она голодна, но желудок сводит от тошноты. Еще минута, и ее вырвет прямо здесь, в этом минимаркете, где полно странных товаров, которых в своем магазине она в жизни не видела. Эти фотографии ее преследуют. Его лицо в газете Кармелы, в телевизионном репортаже со снимками с места преступления. Ей хочется чего-нибудь выпить. Что-то проглотить. Забыться. Каким-то образом справиться с тошнотой и отвращением, которые ее душат. Она кладет в тележку бутылку водки, но, вспомнив, что для ее покупки следует предъявить удостоверение личности, возвращает ее на полку. Задурманивать голову – это сейчас не выход. Ей нужна ясность ума, чтобы понять, что делать. Нельзя привлекать к себе внимание, наверно было глупо выходить из дома. Она купит только самое необходимое и вернется прямиком в квартиру. Она возвращает на место всякие ненужности, оставляя только моющие средства и то, из чего, как ей кажется, можно что-то сварить для Кармелы и для себя. Сейчас она сожалеет, что не научилась готовить у своей мамы.

На кассе выясняется, что накупила она слишком много и самой ей не донести.

– Можно мне взять тележку домой и потом ее вернуть? – спрашивает она.

Кассирша смотрит на нее выпученными от удивления глазами и говорит по-русски, что ни в коем случае. Ни в коем случае.

– Что? – спрашивает Нина на иврите, как будто не поняла, хотя жесты кассирши были понятны и без перевода.

– Ой, простите, я думала, вы говорите по-русски, – говорит кассирша с деланой улыбкой.

Нина в ответ не улыбается.

– Хагит! – кричит кассирша, и Нина думает, что это имя плохо вяжется с русским акцентом.