Змеелов: читать начало книги онлайн

– Вот попадетесь мне! – бессильно погрозила им вослед Ирга.

И до того обидно стало! Что же это: дети малые и те ее дразнят?! Она потерла глаза, не выпуская злых слез, и со всех ног бросилась к болотам.

Тропа оживала. Чем дальше от деревни, тем пружинистее она делалась, дышала, норовила вывернуться из-под босых ступней – напитывалась болотной влагой, что рудою текла по туше Жабьего острова. Позади остался гул деревни, запах дыма и съестного сменился на сырой болотный дух, но густые туманы, чернеющие бочаги и едва слышный шепот воды не пугали Иргу: Ирга сама была частью Гадючьего Яра, родилась и выросла в этом промозглом краю, ей ли бояться?

Селение раскинулось по берегу подковой. Там, где почва худо-бедно держала, ставили дома и разбивали огороды – маленькие, на пяток-семерик грядок, да и на тех урожай родился скудный. Середку же острова сплошь покрывала трясина. Чтобы не таскаться подолгу с одного края становища на другой, местные кинули на нее мостки и зорко следили, чтобы гниль нигде не попортила доски. Мостки лежали на болоте, как на водной глади, едва ощутимо покачиваясь, но всякий знал, какая опасность скрывается под ними. Днем там ходить – милое дело, но не на закате, когда тени глубже и резче. Поди разбери, на дерево ступаешь, на кочку али в яму. Провалишься по самую шею – только тебя и видели. Но Ирга шла. Шла и не думала, что потревожит тварей ползучих, а то и кого пострашнее, кого по темноте яровчане называть не рисковали. Потому что в самой середке болота стоял погост. И потому что на погосте похоронили бабушку Айру.

Едва ступив на мостки, Ирга опустилась на колени и лбом коснулась заусенчатых досок:

– Прости, матушка Жаба, что тревожу тебя в неурочный час. Не серчай, пропусти.

Тут бы еще угощения поднести, да взять с собой хоть что девка не догадалась, и теперь с пустым животом пришлось остаться не только старой Жабе, но и ей самой.

Небесное светило висело над краем острова низехонько, вот-вот нырнет в озеро, а в воду с него капало и расходилось кругами тревожное алое зарево. Не к добру! В Гадючьем Яре уже возжигали костры, затягивали песни, мерились, кто резвее прыгает. Скроется солнце – пойдет настоящее веселие. Никто, окромя Ирги, не видал дурного знамения.

– На что серчаешь, светило небесное? – вполголоса спросила она, щурясь на раскаленный уголек.

Тот перед сном утирался кружевными облаками и ничего не ответил. А что ему отвечать? Ирга покачала головой.

Яровчан на Большой земле не то чтобы особо любили. Все-то у них не как у людей! Вот и погост на острове заложили такой, что пришлый человек трижды плюнет да и обернется вокруг оси. Ирга же иного не знала. Ей думалось, что иначе родичей в Тень провожать и нельзя, только как дома заведено. Ну да всякому кажется, что его-то деды верные обычаи блюли. Впрочем, когда мостки подвели девку к середке топей, где земля ходила ходуном, подобно водной глади, поежилась даже Ирга. Все ж на ночь глядя мертвецов будить не след. Не о том ли предупреждало солнышко? Но упряма Ирга была без меры и, коль уж пришла, соступила с досок в болото:

– Ну, здравствуй, бабушка…

Травы на погосте не росло, один лишь мох. Ходить по нему следовало с великим уважением, даже обувку и ту предпочитали снимать, прежде чем топтать изумрудную поляну. Потому как, если пропороть мягкое покрывало, из того, как из живого тела, текла черная руда. И ежели кого угораздило в такую вот рану провалиться, то уже и не искали: трясина взяла свое.

Сюда приносили мертвецов. Клали на зеленое ложе, прощались и уходили. И через день на том месте, где лежал покойный, поднималось сухое дерево. Нынче погост там и сям вспарывали острые кроны. Ни листочка не было на них, ни ягоды, ни шишки. Но деревья росли, тянулись вверх, словно чаяли соединить небо и землю. А может, так оно и было.

Свое дерево Ирга узнала сразу: на его голых ветвях колыхались белоснежные ленты. Одна, вторая, десятая – не перечесть. Такие же ленты обвивали руки бабушки Айры, когда яровчане несли ее на болота. Ирга и Василь шли тогда, прижавшись к посмертному ложу, и края длинных полотен щекотали им щеки, словно бабушка утирала слезы сиротам.

Дерево будто бы шевельнулось.

«Здравствуй, внученька».

В Гадючьем Яре ленты вязали за добрые дела. И не нашлось на острове никого, кто не принес бы последний дар для доброй старушки Айры.

Пошатываясь, Ирга добежала до приметного ствола – мох так и загулял под ногами! Поймала край одной ленты и прижала к губам, а слезы полились уже сами собой.

– Ошиблась ты, бабушка, – всхлипнула девка. – Пророчила, что быть нам с Василем вдвоем супротив целого мира, а осталась я одна. Почто ж ты меня обманула?

Долго бы Ирга еще сидела на погосте, себя жалеючи. Может, там бы и заночевала. Но, едва заслышав голос, разве что не подпрыгнула.

– Ирга, ты?

Она сделала отвращающий знак рукой – крест-накрест перечеркнула перед собой воздух. Одна радость, что от слез следа не осталось. Все высохли, когда от ужаса сердце остановилось. И потом только девка уразумела, что голос-то знакомый:

– Костыль?

И верно: на мостках стоял, высоко подняв руку, закадычный друг Василя – долговязый рыбак Костыль.

– Что, напугалась? Решила, утопник за тобой явился?

Парня, и верно, немудрено было принять если не за утопника, то хотя бы за жердяя[2]. Дзяды врали: эдаких духов в Гадючьем Яре раньше водилось видимо-невидимо. Огромные – случалось, что и с избу ростом, – худые, что жерди. Им болото было по колено, вот и жили на острове. Но после пришли люди, привели с собою светлых богов, и нечисть, убоявшись, попряталась по углам. Однако ж раз или два в год выходят нечистики, воют о былом, в окна заглядывают… Ну или так врут люди, дабы дети малые ночами из дому носу не казали.

– Тебя-то? Ты, конечно, страшен без меры, но не настолько, чтобы меня напугать.

Костыль рассмеялся:

– Ну, добре, Васу расскажу, что ты меня красавцем назвала.

[2] Нечисть, отличающаяся сильной худобой и высоким ростом.