Змеелов: читать начало книги онлайн

Василь поклонился еще раз, не отрывая от бабки внимательного взгляда зеленых глаз, и еще долго махал вослед, когда та ненароком оборачивалась.

Они с Иргой стояли рядом, не то похожие как две капли воды, не то разные, как пламень и лед. Оба рыжие, зеленоглазые – в мать. Но одна колючая, ершистая, языкастая, второй улыбчивый и добродушный, отродясь не сказавший никому худого слова. Одна медлительная и плавная, другой подвижный и резкий. И никого-то в целом свете у них не было, кроме друг друга.

Василь, не убирая улыбки с лица, попенял сестре:

– Ну что ты опять?

– Я?!

– Дорогу ей не уступила? О здоровье не справилась?

– Не все ли равно? – огрызнулась Ирга. Карга всегда находила, чем остаться недовольной. То на нее не посмотрели, то, напротив, слишком долго разглядывали. Ирга нехотя буркнула: – Не поклонилась.

– И что, жалко, что ли? Пополам развалилась бы?

– Может, и развалилась бы. Я не ты – всем угождать.

– А я не ты – со всеми ссориться.

Василь пожал плечами и направился домой. Но напоследок бросил:

– А кобеля вчера я на нее спустил. Неча…

Ирге вдруг захотелось расплакаться и броситься брату на шею, как случалось в детстве, если кто обижал кукушат. Но она сдержалась. Детство давно минуло, и нынче… Девка сцепила зубы. Нет, это раньше они друг у друга были вдвоем. Нынче иначе. И склочная бабка разозлила ее так сильно оттого, что баяла правду: Ирга, и верно, сидела перестарком на шее у младшего брата. Смех да и только.

Она закинула коромысло обратно на плечо и двинулась к колодцу.

Если есть в подлунном мире праздник, что так или иначе встречается у любого народа, от Северных земель до Мертвой шляховской степи, то это Ночь великих костров. По-разному эта ночь зовется, по-разному рассказывают враки о том, кто разжег первый пламень, но суть одна: в середке лета, когда солнышко припекает всего жарче, а урожай входит в силу, напитываясь материнской любовью почвы, вспыхивают огни. Сладко у тех огней, тепло, светло! Иной раз злые враги примиряются в их медовом зареве, союзы заключаются, зачинаются дети, коим суждено нести свет в мир.

Ирга и Василь сызмальства ходили на Ночь костров рука об руку. С тех самых пор, как не стало матери, а бабка поставила их перед собою и сказала:

– Берегите друг друга, кукушата! Мир большой, но брат сестру, а сестра брата всегда отыщет и всегда выручит!

С этими словами старая Айра вручила им по тлеющему угольку в глиняном черепке – накормить божественный пламень – и отправила на праздник.

Через год от того дня не стало и Айры, а у Ирги и Василя в самом деле не осталось никого, кроме друг друга. Много воды с тех пор утекло, много случалось ссор и недомолвок, но в назначенный день они всегда нагребали угольков из устья печи, брались за руки и шли к кострам. Пока однажды в их дом не пришла откуда не ждали Беда.

Ирга сидела у окна и правила погнувшиеся от времени височные кольца на очелье. Кольца были простенькие, медные, хлипкие. Никогда они с братом не голодали, но и дорогого убора али шелкóвых тканей в доме не водилось. Она сидела и смотрела исподлобья на свою Беду. А та знай сюсюкала с Василем: то кисельку ему поднесет, то обнимет. Никак не уймется! Беда ходила уже с трудом, переваливаясь с ноги на ногу, как бокатая кошка. Немудрено: девятый месяц на сносях! А все норовила то посуде новое место, поудобнее, отыскать, то кашу сварить не как Ирге привычно, а как повкуснее. Беда носила имя Звенигласка. Голос ее взаправду звенел ручейком, особливо когда ятровь[1] вечерами вышивала под окном, на том самом месте, где сидела нынче Ирга, и песня летела до самого края острова и стелилась над озером. Ирга ненавидела Звенигласку. А еще боле ненавидела чадо, которое та принесла в их дом.

Дело было недавно, и года не прошло. Лето выдалось холодное и дождливое, туманы густые и пахучие, а от сырости люд был зол и напуган. Это островные могут рыбой да морошкой промышлять! А коли погниет пшеница на Большой земле, сколько деревень останется без пищи! Потому, как слыхала Ирга, за озером случилось немирье. К осени меж селениями завелся разбойный люд, а нередко целые деревни поднимались и шли на соседей с железом: так страшен был надвигающийся голод. Что удавалось, забирали друг у друга силой и платили за отвоеванное не монетой, а горячей рудой. Совались даже в Гадючий Яр, да уходили несолоно хлебавши: дважды вороги не находили протоков, чтобы провести лодки, а раз плутали так долго, что местные успели собраться и встретить неприятеля вилами. Но то Яр, его сама матушка Жаба защищает. Другим же боги благоволили меньше.

В тот день, верно, небожители и Ирге не благоволили. Поздняя клюква едва успела покрыть дно новенького лукошка, сплетенного Василем. Брат был мастер на все руки, и рыжуха больше думала о том, как удобно легла на локоть ручка, чем о том, чтобы наполнить туес. И вдруг скулит кто-то. Да так жалобно! Какие уж тут ягоды?

«Никак, зверь в силках запутался», – решила девка и пошла на звук.

Знай она, что сделается дальше, бросилась бы со всех ног прочь! Но разве небесные пряхи открывают судьбу тому, кого обвивает их тонкая нить?

В камышах у протоки застряла лодчонка. Плохонькая, кривенькая, подтекающая. В Гадючьем Яре, где все жили рыбным промыслом, таких не держали даже детям, – смех, а не лодчонка! Уж не пристал ли к берегу кто недобрый?

Но подул ветер, посудина зачерпнула левым бортом воды, а камыши наподдали с правого, и лодчонка начала медленно тонуть. Куда уж тут думать? Плач стал маленько тише, но не умолк. Тот, кого принесло Лихо к берегу, не мог либо не хотел выбираться. Ирга облизала пересохшие губы и, осторожно ступая по кочкам, чтобы не увязнуть в топи, подобралась к камышам. Протянула руку – не достать! Отломила ветку и шлепнула ею по задравшемуся носу посудины.

– Эй, кто там? Зверь али человек? – как могла грозно спросила она.

Скулеж стих, а после на днище кто-то завозился, отчего суденышко лишь быстрее пошло тонуть. Ирга приказала:

– Вылазь! А не то хуже будет!

Но вместо того, чтобы подчиниться, человек (а Ирга уже не сомневалась, что в лодке прятался никакой не зверь) перевалился через борт и… целиком скрылся в реке. Только вода забурлила!

[1] Ятровь, ятрова, ятровка – невестка.