Верь/не верь: читать начало книги онлайн

– За все наши ошибки нам в конце концов приходится платить. – Не хочет глумиться, но не получается. Голос такой отстраненный, спокойный, как будто слышишь себя со стороны. Ну полегчало тебе после смерти Елены Витальевны? Ответа нет. Гриша не чувствует ничего, ни облегчения, ни радости, ни скорби. Как будто все эмоции выключили одной кнопкой.

Или первым выстрелом.

Майор оборачивается, бледный, усталый. Почему-то в воображении он должен был постареть, но совсем не поменялся, или, может, это отсутствие света влияет. Все те же правильные черты лица, серые глаза, выбивающиеся кудряшки из-под шапки. Гриша выкусывает сигарету из пачки, чиркает зажигалкой. Скоро от туберкулеза сдохнешь, если продолжишь столько табака в день высаживать.

– Так это все-таки ты? – Его взгляд не выражает ничего. Только усталость и… Сожаление? – Я…

– Кладбищенская порча, – Гриша перебивает, – делается просто. Нужно мыло, которым омыли свежего покойника, а достать его довольно трудно в нынешнее время, – делает шаг вперед, – фотография и пара предметов. Травки-муравки там всякие для усиления эффекта. – Тяжело выдыхает. – Я и тебя убью. Не успокоюсь, пока не сдохнешь. – Губы дрожат. Обида, ярость, годами не кормленная злоба душат, болезненно крутят под ребрами. – Давай завали меня. Я тебя и с того света достану. – Майор выше, Гриша злится, что приходится задирать голову. – Мы ж такими друзьями были. Я тебе помогу, я тебя спасу, я тебе от государства еды выбил. Ты только закрой мне палки в отчетности по пропавшим, лучше тебя лес никто не знает. А я тебе мешок картошки притащу. Мусорская благодарность.

Майор смотрит сквозь него пустым отупелым взглядом, Грише хочется ему врезать, чтоб зубами плевался.

– Нравилась она тебе? Хороший вариант, чтобы сделать вид, что ты нормальный человек, а? – шипит. – Ты же у нас со-о-о-овестливый, – тянет гласные на Глебов манер. – Приличный. Если кто-то узнает твой маленький секрет, что скажут люди? А на зоне что с тобой сделают? Семь лет сидеть, сам понимаешь. – Его откровенно несет, но ничего не происходит, Кургин так же стоит, как псина, которая хозяина встретила спустя много лет. – Ты оглох?

Гриша тяжело дышит, паника подступает к горлу. Зачем ты вообще пришел? Этот бесхребетный даже сказать ничего не может, дальше что? Не отомстил как следует, ничего не сделал и пошел домой. Даже если голосить начать, мол, убивают, никто не поверит. Он хороший мент, и все это знают, а ты бомж без образования. Гриша обходит мужчину, встает прямо на свежий земельный холмик, чтобы быть на одном уровне глаз. Майор не двигается. Должно же было стать легче, так почему не стало? Почему свербит так же, как в поезде на пути в армию?

За спиной Кургина выхватывает белое лицо попа, неподвижно стоящего в свете фонаря в неестественной позе. Пятна гниения на лице, улыбка больше напоминает оскал голодного зверя, животная гримаса. Гриша пятится, до боли сжимая кулак и чуть не свалившись в свежий снег. Сука. Сука-сука-сука. Майор ему что-то говорит, но звуки доходят, как сквозь вату. Сердце пропускает удар, Гриша бледнеет. Кладбище не его территория, это территория мертвых. И нарушать границу можно только по сильной нужде, а они тут непонятно чем занимаются.

Значит, их можно сожрать.

Тихон Андреевич срывается на рваный бег, Гриша коротко вскрикивает и дает деру, споткнувшись о деревянный крест и слегка его подкосив. Перескакивает через низкую оградку, чуть не поскользнувшись на подтаявшем снегу, и несется через кладбище, стараясь не оборачиваться. Перемахивает через железный забор и валится в сугроб, пытается срезать путь к верному коню Гробовецкого через пролесок. Брызги из небольших проталин долетают до лица, ветки норовят выколоть глаза, только жмуриться успевай, ботинки предательски скользят, еще немного, и полетит на заднице прямо в мертвую пасть. Гриша слышит хриплое дыхание, но недостаточно близко, чтоб начать верещать. Жаль, винтовки нет.

До рассвета три часа, раньше точно не отвалит.

Он врезается в байк, глухо застонав, со спины налетает нечто, он разворачивается, готовый начать прощаться с жизнью, но это всего лишь перепуганный Антон.

– Что это за хуйня?

– Быстро, – шипит, перекидывая ногу. – Я тебя сам убить должен, – давит из себя, задыхаясь. Вот и сигаретки аукнулись, даже жить долго не пришлось. Мотор ревет, мотоцикл рвется вперед, разбрызгивая снег и грязь, Гриша мысленно ругает себя за то, что решил быть крутым мстителем и не взял шлем. Голову, как говорится, дома забыл, теперь и без нее остаться можно. Майор держится за него мертвой хваткой, Гриша наклоняется на повороте, чуть не перевернувшись на наледи и мазнув коленом по асфальту, по ноге течет горячее, мокрое, но сейчас не до стенаний по содранному куску мяса. Оборачивается – батюшка набирает обороты, перебирая всеми четырьмя конечностями и держа стабильное расстояние. Твою мать. В воскресенье никто не торопится вставать в такую рань, поэтому на улице никого нет, кроме пары редких прохожих. Что ж. Долго вам нервы лечить придется после этого зрелища, ребята, принимайте соболезнования.

До дома Кургина доезжают молниеносно, тормоза визжат, Гриша снова чуть не валится с мотоцикла, бежит сразу в подъезд и наверх, надеясь, что у Антона дома нет детей. Идиот. На кой ляд ты сюда мертвяка притащил? С другой стороны, не к Гробовецкому же ехать.

Дверь закрывается, Гриша пытается отдышаться, закрыв лицо руками.

– Дети дома? – хрипит, складываясь пополам. Очень вовремя заданный вопрос. Голова кружится от забега и переизбытка кислорода.

– У родителей, – Антон идет сразу к окну. – Будем надеяться, что две двери его остановят. Ты мне объяснишь, что происходит?

Квартира слишком… Чистая. Раньше не было такого уж беспорядка, но полы не отражали свет.

– Лишь бы до рассвета дотерпеть. – Гриша, шатаясь, входит на кухню, прикладываясь прямо к чайнику с кипяченой водой. – Полагаю, это заложный покойник. Но я не уверен.

– Кто, блять? Это тоже ты постарался?

Гриша иронично кривит губы. Типичная мусорская черта – сразу искать виноватого и вешать на него всех собак, чтобы мир собрался в понятный привычный пазл. Есть обвиняемые и обвинители, другого на скамье закона не существует. Может, свидетели, но они тоже частенько пересаживаются по другую сторону решетки.

– Как думаешь, если бы я мертвяков поднимать умел, я бы занимался такой хуйней, как разборки после похорон? Сам он. Не доделал что-то, уж не знаю что. – Подходит к окну. В темноте видно лишь тень, что ломится в дверь с грохотом, и следы на свежей сверкающей пороше. Желтый свет на кухне несколько раз мигает и гаснет, погружая улицу во тьму. Опять на станции перебои, когда ж они все починят…

Кургин перезаряжает, Гриша только глаза закатывает.

– Это не поможет. Ему надо голову отрезать, ты как ребенок. – Запускает пятерню в волосы. – Он уже мертв, его нельзя убить. Или у тебя взрывчатка завалялась и мы подорвем его, но я сомневаюсь.

Удивительно, как близость смерти заставляет нас вступать во временные альянсы с людьми, которых мы ненавидели буквально несколько секунд назад. Антон ходит по кухне, размышляет. Только сейчас Гриша замечает, что он в парадном костюме под массивной кожаной курткой. Чистый кухонный пол заляпан мокрыми следами с улицы, Кургин крутит в руках пистолет, так и не поставив на предохранитель.

– Ты уверен, что это живой мертвец? Может, попросить у соседки ружье? У нее муж охотником был, уверял, что если дробью медведю промеж глаз зарядить, то точно откинется.

– Это ведь не табельное у тебя в руках. Подворовываешь из вещдоков? – Разводит руки от взгляда, полного ярости. – Я тебе когда-нибудь врал?

Гендальф из Кургина не вышел, взглядом испепелить не получилось. Кухонные часы останавливаются на отметке 08:00. Темнота будто сгущается, давит, тишина нехорошая заставляет их пытаться заполнить ее бытовыми звуками. Гриша трясет ногой, удобно устроившись на кухонном столе, стучит ботинком о фасад кухни, Антон щелкает стволом.