Игры современников. Записки пинчраннера: читать начало книги онлайн

В другой легенде, впрочем, сказано, что люди скорбели о своем убитом вожде, воспетом в мифах и преданиях, и съели его будто бы лишь потому, что стыдились совершенного убийства. Даже собаки, прибежавшие подлизывать кровь, капавшую с губ поедавших мясо Разрушителя, поджимали хвосты и жалобно выли – так велика была скорбь, в которую погрузился весь наш край. И каждый, поедая мясо отравленного Разрушителя, хотел одного – тоже умереть от яда…

Однако независимо от того, были ли люди охвачены радостью или подавлены стыдом и скорбью, то, что они пережили, явилось для них, несомненно, встряской. Но вскоре после того, как съели Разрушителя, жителей долины охватило чувство глубокой апатии. Правда, сейчас проследить причинную связь явлений, вызвавших апатию и утерю аппетита, невозможно, но тогда все были убеждены: причина кроется в том, что люди ели мясо Разрушителя – ведь случилось это и в самом деле после того, как каждый съел свою порцию. Все жители долины и горного поселка вдруг стали есть в десять раз меньше. Отвращение к пище продолжалось три года. В таком замкнутом сообществе, как наш край, подобное положение не могло тут же не сказаться на укладе жизни. Поскольку теперь достаточно было производить всего одну десятую тех продуктов питания, которые производились прежде, требовалось значительно меньше затрат труда. А поскольку люди стали потреблять мало пищи, снизились и их физические возможности. Они теперь почти не работали и целые дни проводили в горьких раздумьях о трагической участи забытой всеми деревни-государства-микрокосма, окруженной девственным лесом, который отрезал ее от внешнего мира. Не только старики, что было бы естественно, но и люди в расцвете сил, в том числе молодежь, и даже дети тысячу дней носили траур по Разрушителю. Все это неизбежно привело к тому, что силы природы вернули облагороженный человеком край в состояние полного запустения. Первобытный лес, перешагнув Дорогу мертвецов, повел наступление на долину: одичали некогда ухоженные посадки на склонах, пашня заросла кустарником. Оросительная система пришла в негодность. Корни растений разрушали выложенные камнем дороги. Порой даже казалось, что вновь вернулось зловоние, источавшееся болотистой низиной до того, как были взорваны огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли.

Однако когда положение в долине и горном поселке дошло до критической точки, люди неожиданно пробудились. Толчком к пробуждению, сестренка, явился сон, привидевшийся одновременно всем. Этот сон точно указал каждому, что следует делать. В нем содержался приказ Разрушителя. На сей раз он уже не был в облике великана. Отравленный и от этого одряхлевший, уменьшившийся до размеров обыкновенного человека, Разрушитель каждому указал работу по индивидуальным способностям и наиболее эффективный способ ее выполнения. Обессилевший и истощенный до предела, Разрушитель в течение одной ночи явился всем жителям долины и горного поселка. На следующий день еще не взошло солнце, а люди, преодолев апатию, уже работали не покладая рук.

– Это было волнующее зрелище! – теми же самыми словами говорил об этом отец-настоятель.

Группа мужчин из увиденного сна узнала, что все они должны совместно заниматься одинаковым делом. Еще затемно они согласованно приступили к работе: взялись ремонтировать огромную плотину на реке, в том месте, где она, преодолев узкую горловину – там еще и поныне громоздятся остатки взорванных Разрушителем скал и глыб черной окаменевшей земли, – широко разливается, образуя мелководье. Именно там Разрушитель развел речную рыбу, чтобы обеспечить необходимое количество белка в питании, – под плотиной, преграждавшей путь всему, что плыло по реке и могло в низовье обнаружить существование нашего края. За три года заброшенная плотина пришла в полную негодность и нуждалась в срочном ремонте. Расчистка шлюзов позволила рыбе подняться вверх по реке, и теперь на мелководье рыбы было столько, что женщины и дети ловили ее бамбуковыми корзинами. Отдавая все силы работе, люди, к которым после ночного явления Разрушителя снова вернулся аппетит, с жадностью набросились на рыбу. Они и сами теперь были потрясены тем, что позволили себе забросить плотину на целых три года, проявив такое преступное безразличие к главному – мерам предосторожности, которые обеспечивали безопасность нашего края, то есть к сокрытию от внешнего мира следов своего существования.

Сбросив с себя оцепенение, люди поразились еще одному факту: девственный лес, мощно шагнув за Дорогу мертвецов, захватил сельскохозяйственные угодья и даже проник на территорию самой деревни-государства-микрокосма. Протерев глаза, которые в течение трех лет пустых грез и праздности изо дня в день были бессмысленно устремлены в полутьму, они увидели, что лес одолел уже и их собственные жилища. Дома были оплетены лианами, балки подгнили, между ними проглядывали побеги каких-то невиданных растений. Вода в колодцах зацвела, некоторые и вовсе пересохли.

Ко всем этим бедам прибавилась, сестренка, еще одна неприятность: хурма, груша, каштан, слива, еще с периода основания нашего края прекрасно плодоносившие благодаря заботам Разрушителя, утратили свои прежние качества, стали давать мелкие, сморщенные, почти несъедобные плоды и в конце концов одичали. Может быть, не в такой степени, как с плодовыми деревьями, но нечто подобное происходило с рисом и другими зерновыми. Собаки, отвыкшие кормиться возле людей, довольствовались чем попало, постепенно дичали и переселялись ближе к опушке леса. От них, наверное, и пошли те самые дикие собаки, которые до сих пор обитают в наших местах, – помнишь, сестренка, в детстве одна укусила тебя у Дороги мертвецов?

Противясь наступавшей разрухе, люди, следуя указаниям Разрушителя, полученным во сне, сообща взялись за работу. Здесь в легендах возникает полная путаница: в некоторых коллективный труд, призванный возродить деревню-государство-микрокосм, переселение и движение за возврат к старине накладываются друг на друга и рассматриваются как единый процесс. Для того чтобы возродить нашу долину, пришедшую в запустение, люди, следуя указаниям Разрушителя, явившегося им во сне, приступили к коллективным работам. Это начинание сопровождалось, конечно же, и перестройкой человеческих отношений, как это было в период переселения. Для того чтобы заставить лес снова отступить за Дорогу мертвецов, необходимо было устраивать огромные палы. Каждый раз, когда вырабатывался новый план – это тоже делалось по указанию являвшегося во снах Разрушителя, – естественно, выдвигался и новый лидер, действовавший от его имени, как это делала в свое время Узница.

В ходе работ по восстановлению деревни-государства-микрокосма формировалось, разумеется, и новое руководство, а предыдущие лидеры подвергались критике за перегибы и произвол, и их либо заключали в пещеру, как Узницу, либо ссылали в лес. На каждом этапе новых потрясений к руководству приходили все более консервативные люди, которые исправляли ошибки, допущенные в ходе предыдущих реформ, и созидательная работа возобновлялась. Отстраивались разрушенные индивидуальные дома, был огражден участок общественного пользования в наиболее удобном месте долины, где соорудили огромный амбар. Прошло немало времени, и в нем вновь поселился великан Разрушитель – только в этом огромном здании он и мог поместиться. И хотя его новому воцарению предшествовало долгое отсутствие, он, кажется, даже не вспоминал о том периоде, когда его не было в долине. А жители долины и горного поселка о том, что было время, когда Разрушитель отсутствовал, тоже помнили лишь по мифам и преданиям, слышанным от отцов и дедов.

После того как отец-настоятель выгнал жену из деревни, в нашем доме, стоявшем в самой низкой части долины, так что во время наводнений река мутным бурлящим потоком подступала прямо к крыше, остались без присмотра пятеро детей: два старших брата, мы с тобой, близнецы, и младший брат. А отец-настоятель уединился в храме Мисима-дзиндзя, возвышавшемся над долиной, и там, завалив себя материалами и документами о мифах и преданиях нашего края, занимался исследованиями, доверенными ему, чужаку, нашими стариками. Мне он определил роль летописца, человека, который должен описать изученные им мифы и предания, а тебя решил сделать жрицей Разрушителя.

Среди материалов, собранных отцом-настоятелем, в детстве у меня наибольший интерес вызывали свитки – повествования в картинках, и он, зная об этом, каждый раз, призвав меня к себе для очередной порции нравоучений, заодно подсовывал эти повествования.

Иногда необходимость, продиктованная исследованиями, заставляла его перерисовывать картинки из плохо сохранившихся свитков. Среди многого, что я у него видел тогда, была копия одного такого свитка. В то время он, используя разведенную черную тушь и немного красной, перерисовывал на длинную полосу рисовой бумаги картинки, рассказывающие о жизни Разрушителя. До сих пор я считал, что он их перерисовывал, но я не помню, были ли у него оригиналы, и не исключено, что свиток представлял собой творение самого отца-настоятеля, который, питая страсть к рисованию, случалось, даже сам раскрашивал в праздники ритуальные стяги. Но с другой стороны, он испытывал такое благоговение перед мифами и преданиями деревни-государства-микрокосма, что, мне кажется, не смог бы изображать сюжет, хоть сколько-нибудь не соответствующий легенде. И если он создал свиток сам, то лишь побуждаемый стремлением, опираясь на результаты своих многолетних исследований, запечатлеть жизнь и деяния Разрушителя. В начале свитка изображались огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли – первое, что увидели поднявшиеся вверх по реке Разрушитель и созидатели. Внизу горошинками были рассыпаны люди, и, в точном соответствии с легендой, там же стояли волокуши с тяжелой поклажей, сделанные из досок того корабля, на котором они отправились в путь.

На свитке, открывающемся этой сценой, были запечатлены различные эпизоды из жизни Разрушителя. В них – будь то бег по горам вокруг долины, физические упражнения, когда он, ухватившись за ветвь тополя, перелетал через дерево, или рыбалка у запруды – Разрушитель представал то великаном, то обычным человеком, но так или иначе весь свиток был посвящен его деяниям. Однако во второй части свитка возникают загадочные превращения. Разрушитель, изображенный в первой части глубоким стариком – там ему можно дать несколько сотен лет, – постепенно молодеет и становится цветущим юношей. А в конце повествования он изображен уже младенцем в бамбуковой люльке…

Думая о спящем в пещере Разрушителе, которого ты теперь вырастила до размеров собаки, я представляю, как он – на свитке младенец в бамбуковой люльке, – не прекращая развития вспять, в конце концов превращается в семя. Место вокруг пещеры, где он пребывал в спячке, густо заросло папоротником – мы, дети, рвали его для новогоднего праздника. Может быть, семя, в которое превратился Разрушитель, в густых зарослях сохранилось для будущей жизни, как семена самого папоротника? И, возможно, то, что выглядело сморщенным грибом, представляло собой лишь оболочку для сохранения спящего семени? Потом прошло много времени, семя попало в твои «ножны», где и произошло возрождение Разрушителя.

Теперь, сестренка, благодаря тебе он возродился, он вырос до размеров собаки, и его стремительный рост уже никому не удастся остановить. И если это первый симптом возрождения нашего края, пришедшего в крайний упадок, я тем более готов целиком отдаться описанию мифов и преданий деревни-государства-микрокосма, чтобы ты стала еще более безупречной жрицей Разрушителя.

Письмо третье

Бык-дьявол и Дух тьмы

В этом письме, сестренка, я хочу рассказать о себе, о своих связях с людьми, называющими себя театральными деятелями, о физической тренировке, которой я занимался. Разумеется, поскольку это письмо обращено к тебе, оно будет касаться мифов и преданий нашего края. Совершенно случайно меня познакомили с юношей, уроженцем наших мест, и он мне кое-что сообщил о тебе: будто бы ты теперь живешь вместе с Разрушителем, которого возродила и вырастила до размеров собаки. О себе он рассказал, что руководит небольшой театральной труппой и хочет поставить спектакль, основанный на мифах и преданиях деревни-государства-микрокосма. В детстве он слышал обо мне как о человеке, который хотя и не выполнил еще возложенную на него миссию, но должен когда-нибудь заняться описанием мифов и преданий нашего края, и поэтому решил просить моей помощи. Тут он сунул мне под нос в качестве приманки отпечатанный ксилографическим способом фолиант, содержание которого имело отношение к истории деревни-государства-микрокосма. Это была, сестренка, хроника восстания, вспыхнувшего в нашем крае, – такую книгу, помнится, я собственными глазами видел в кабинете отца-настоятеля. Довольно старая, но не представляющая особой ценности книга под названием «Повествование о борцах за народное дело в Авадзи». Сначала, как бы поддразнивая юношу, я заявил:

– Вы, наверное, взяли ее из дома или у соседей – во всяком случае, у кого-то, принадлежащего к древнему роду. А вам не говорили, что ее написал не участник восстания, а человек из призамкового города, посланный на его подавление? Что это, по-видимому, какой-нибудь самурай низкого звания?

– Нет, ничего об этом не слышал, – ответил юноша. – Как-то мы обсуждали в долине проблемы театра, и одна девушка принесла эту книгу. Она сказала, что нашла ее среди вещей, оставшихся от деда. Ее дом смотрит прямо на мост через реку – он находится как раз над дамбой, укрепляющей берег…

– Это еще ни о чем не говорит, ведь до того, как соорудили дамбу, не было, естественно, никакого моста, – сказал я и подумал, сестренка, что мы с ним действительно люди разных поколений.

– А если «Повествование о борцах за народное дело в Авадзи» написал посторонний человек, выходит, оно не имеет никакой ценности для понимания истории нашего края?

– Во всяком случае, Мэйскэ Камэи, который в самом деле примкнул к восстанию в Авадзи и был, возможно, даже одним из его главарей, решительно настаивал, что написанное в книге – сплошной вымысел. Ему нужно было оправдать себя, вот он и принялся «разоблачать», оспаривать достоверность «Повествования о борцах за народное дело в Авадзи».

– Но ведь у Мэйскэ Камэи репутация человека самого ненадежного, самого подозрительного за все время существования нашего края. Так стоит ли придавать его разоблачениям большее значение, чем «Повествованию о борцах за народное дело в Авадзи»? К тому же Мэйскэ Камэи изображен в нем скорее как герой.

– В том-то и проблема. Его считали самым легковесным человеком со времени основания нашего края, но исходили-то при этом вовсе не из его действий в период подготовки и во время самого восстания. После разгрома восстания власти княжества преследовали Мэйскэ как зачинщика и главаря. Ему пришлось бежать сначала в Киото, потом в Осаку. Сам побег еще не вызвал осуждения. Скорее всего, к так называемым «подозрительным» действиям Мэйскэ вынудило то, что только его одного власти продолжали упорно преследовать. Именно это преследование и легло в сюжет «Повествования о борцах за народное дело в Авадзи». Сочинение распространялось в столице княжества в период пребывания Мэйскэ Камэи в Киото, причем в нем он представал в качестве единственного главаря и зачинщика. Из чего следовало, что власти княжества просто не могли не преследовать его. Одновременно с выходом книги стали распространяться слухи о том, что Мэйскэ ведет разгульную жизнь в Киото, транжиря деньги, собранные на восстание. Скорее всего, власти княжества распространяли их намеренно. Чтобы опровергнуть слухи, Мэйскэ, захватив свои записки, то есть те самые разоблачения, возвратился в княжество. Причем не тайно, а открыто, вызывающе. И тут возник вопрос – не стояли ли за ним силы значительно более могущественные, чем власти княжества?

Не успел начаться наш разговор, как юноша полностью переключился на мифы и предания деревни-государства-микрокосма. Беседовали мы о Мэйскэ Камэи не у меня дома и не в моем университетском кабинете, а по дороге к складскому помещению, которое молодой режиссер снимал для репетиций своей труппы. Наконец мы добрались до склада, вошли через приоткрытые двери и оказались в обществе двух актеров и одной актрисы – вот и вся труппа. Режиссеру и в голову не пришло представить меня. Может быть, у нового поколения так принято? Он застыл у дверей и посмотрел на актеров и актрису, стоявших у противоположной стены, – вот, мол, привел. Как бы отвечая на его взгляд, они взяли лежавшие у стены складные стулья – каждый по одному, – водрузили их себе на головы и уселись на корточки. Размалеванное, как у куклы, лицо актрисы удивительно не гармонировало с ее мощными кривыми ногами; она поддерживала стул руками, напрягая мышцы и раздвинув колени, отчего ее ноги казались еще более кривыми, и громко сопела, раздувая ноздри. Так же комично выглядели и мужчины: один – высоченный и худой, другой – маленький, толстенький. Сопя еще громче, чем актриса, и ни разу не моргнув, актеры выжидательно смотрели на нас с режиссером, так, словно это не они, а мы вели себя вызывающе странно.

Я наблюдал за происходящим, полагая, что актеры продолжают прерванную нашим приходом репетицию, но вдруг – для меня самого это было неожиданно – сердце в груди у меня сжалось, и я задрожал от вскипевшего во мне гнева. Негодование заставило меня в мгновение ока мысленно перенестись в прошлое, и я увидел себя на представлении о восстании, показанном у нас до войны, и снова ощутил то самое возмущение, которое охватило тогда всех жителей нашей долины. Негодование было столь велико, что мне впору было закричать от возмущения, как это сделали тридцать пять лет назад все жители долины и горного поселка…

– Пойдемте выпьем чайку. Я огорчен, что вы так рассердились, – успокаивал меня режиссер. – Я много раз наблюдал, как остро реагируют люди на выходки моих актеров, но редко кто по-настоящему сердится. Бывало, конечно, всякое…

Сидя в закусочной, расположенной в том же помещении, но выходившей на другую улицу, я спросил у режиссера так, будто мы с ним ровесники:

– Сколько вам лет? Вы выглядите очень молодо.

– Двадцать, но это само по себе не имеет никакого значения, – ответил он. – Важно другое. Как я уже говорил, я один из последних, кто родился в нашей деревне.