Оттепель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Ваша оценка.

Молотов снял пенсне, протёр, надел.

— Бек согласился. Полностью. Без оговорок, без встречных условий, без попыток связать обмен с политическими вопросами. Это значит: он хочет, чтобы канал работал, и готов платить за это чистотой жеста. Он не торгуется — он демонстрирует. Всему миру: новая Германия возвращает пленных. Не нацистская Германия — другая.

— Это и есть то, чего он хочет. Чтобы его назвали «другой».

— Так точно. И через три месяца, когда обмен пройдёт и Красный Крест опубликует отчёт, Бек будет стоять перед Европой как человек, который сделал то, чего Гитлер не делал. И тогда — следующий шаг. Зондаж. Потом — нота. Лестница.

— Лестница, по которой мы не поднимаемся.

— Не поднимаемся. Но обмен — проводим.

Сталин кивнул.

— Проводим. Потому что наши люди в их лагерях — это не фигура на шахматной доске. Это люди. И они пойдут домой. А то, что Бек на этом зарабатывает репутацию, — это его дело. У него — репутация. У нас — люди.

— Реакция Лондона и Вашингтона?

— Идену я передал через нашего посла. Он сказал: «разумно и гуманно». Это значит: Лондон доволен, что мы не закрыли канал, и будет ждать, во что это выльется. Хэлл в Вашингтоне принял к сведению, без комментариев. Америку этот вопрос интересует мало — они на Тихом.

— Хорошо. Пусть Женева назначает дату консультаций. Нашу делегацию — из наркомата, не из армии. Военных в Женеву не посылать, чтобы не создавать видимости военных переговоров. Вопросы технические: маршруты, транспорт, списки. Никакой политики. Если немецкая сторона попытается расширить повестку — наши встают и уходят.

— Понял, товарищ Сталин.

Молотов вышел. Сталин остался за столом, перед ним лежал ответ Бека, а рядом копия его собственного ответа через Красный Крест, и эти два листа, лежавшие рядом, были тем замыкающим эпизодом, после которого декабрьская кампания, начавшаяся пятнадцатого декабря в Малой Вишере и кончавшаяся одиннадцатого января в Кремле, замкнулась окончательно. Между двумя этими датами лежало двадцать восемь дней, и в эти двадцать восемь дней произошло то, что произошло, и теперь нужно было оценить произошедшее в целом.

Он встал, подошёл к карте на стене.

Карта изменилась. Не узнать — если сравнить с той, что висела в этом кабинете первого декабря. Тогда синее стояло у Калинина, у Клина, у Волоколамска, у Смоленска, на Псёле; три группы немецких армий, два с половиной миллиона человек, клинья, направленные на Москву, на Ленинград, на юг. Сейчас — синее отступило. Красные стрелки веером, от Ленинграда до Кременчуга, продвинулись на двести, триста, четыреста километров. Мга — красная. Калинин, Клин, Волоколамск — красные. Смоленск — красный. Полтава, Кременчуг — красные.

Но синее не исчезло. Сжалось. Уплотнилось. Выпрямилось в ровную линию по двум рекам, Двине на севере и верхнему Днепру на юге: Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв. Линия, которую Гальдер провёл по карте и которую за эти три недели его инженерные части превратили в траншеи, в доты, в минные поля. За линией — армия. Два миллиона. С танками, с артиллерией, с командованием, которое впервые за полгода действовало разумно.

Сталин стоял у карты и смотрел. Не как победитель, обозревающий завоёванное (то, что было между двумя линиями, не он завоевал, а Гальдер уступил), но и не как побеждённый, потому что и побеждённым он не был. Он смотрел на карту как штабист, оценивающий промежуточный итог в длинной операции, у которой ни выигрышного, ни проигрышного финала ещё не было. Промежуточный итог был такой: декабрь — на их пользу, январь — обоюден. Февраль и весна — пока неизвестны.

И посмотрев так, он прошёлся по карте взглядом по точкам, которые держал в памяти.

Мга. Девятьсот тридцать восемь убитых. Дорога работает с двадцать четвёртого декабря. Ленинградский паёк к десятому января поднялся до шестисот граммов. Письмо от Жданова пришло вчера: за десять дней работы железной дороги в город ввезли три тысячи восемьсот тонн муки, тысячу двести тонн жиров, восемьсот тонн крупы. Норма растёт каждые две недели. К концу января — семьсот граммов, к февралю — восемьсот. Город жив. Дети живут. И железная дорога работает не одна, а вместе с ладожской трассой Модина и с коридором Лебедева-Сазонова: три канала вместо одного, три страховки на случай, если один из них откажет.

Калинин, Клин, Волоколамск. Пять тысяч четыреста сорок убитых, шестнадцать тысяч раненых. Громов в Калинине, Конев в Клину, Рокоссовский в Волоколамске. Города освобождены. Жители вышли из подвалов. Девочка получила сухарь.

Смоленск. Боя не было. Немцы ушли двадцать четвёртого, заминировав центр и взорвав мосты. Двадцать три убитых на минах. Демьянов в Смоленске, на набережной Днепра. Маша в Саратове ждёт письма. Письмо идёт.

Юг. Полтава, Кременчуг, выход на Днепр. Четыреста три убитых за двенадцать дней. Кирпонос у воды, смотрит на тот берег. Не идёт — приказ.

Итого: шесть тысяч восемьсот четыре убитых за двадцать восемь дней наступления на трёх главных направлениях.

В учебнике, который он читал в две тысячи пятнадцатом, цифры зимнего контрнаступления сорок первого — сорок второго были другие: четыреста тысяч, по приблизительной оценке, общих потерь Красной армии за три зимних месяца. Четыреста тысяч против шести тысяч восьмисот.

Разница в пятьдесят с лишним раз.

И эта разница — не его, не его генералов, не Шапошникова. Эта разница — Гальдера. Гальдер, отдавший приказ на отвод, спас своих людей и одновременно сэкономил жизни наших, потому что наши не клали на лобовые штурмы пустых траншей. Это была странная арифметика: когда враг уходит организованно, обе стороны теряют меньше. Не потому, что воюют лучше, а потому, что воюют меньше.

Будет ли так весной? Не будет.

Весной Гальдер не уступит. Потому что то, что в декабре было поспешной обороной на неподготовленных рубежах, к весне станет глубокой обороной на укреплённых позициях, и отступать с них Гальдеру некуда — за ними территория Польши, и за Польшей Германия, и каждый километр после Двины — это уже близко к дому, и за дом немцы будут драться. Весна будет стоить дорого. И лето. И осень. До тех пор, пока его, Сталина, командующие фронтами не научатся манёвру против умного противника. Это они научатся не за неделю и не за месяц. Будут неудачные штурмы укреплённых рубежей, под разными названиями. Будут плохо подготовленные удары, отбитые с потерями. Будут хорошо подготовленные удары, не давшие результата. И постепенно, через эти неудачи, они научатся, и тогда в один из месяцев, может быть, в начале сорок третьего, может быть, в середине, что-то изменится, и манёвр выйдет не лобовой, а охватный, и в первый раз случится котёл. Может быть, под Сталинградом. Может быть, в каком-нибудь другом месте, имени которого ещё нет на картах. И с этого момента война пойдёт по-другому.