Эдуард Володарский: «…Об операторской профессии он знал все. И великие операторы недавнего нашего прошлого, начавшие работать раньше Лебешева, в один голос подтверждали это. И Вадим Юсов, и Георгий Рерберг равным себе считали только Пашу Лебешева — своего в доску человека, товарища, собеседника и собутыльника…»
Андрей Широков: «Он никогда не ревновал к чужим успехам, знал, что может только он. Но не считал себя лучшим, уважал Рерберга, Юсова, Калашникова, Княжинского. У него было много друзей-операторов — вражды они друг к другу не испытывали».
Ломер Ахвледиани: «Он был абсолютно открытый. У него в отношениях с людьми никогда не было «второго плана» — это была его натура. Он не подстраивался никогда — ни под людей, ни под обстоятельства. Хотя профессия оператора зависимая — нас приглашают. Но такие операторы, как Паша, стараются быть не только создателями изображения, а вмешиваться в процесс съемок — каждый фильм становился и его детищем тоже».
Родион Нахапетов: «Лебешев — из тех операторов, которые не только быстро и красиво снимают. Он из тех художников, которые находят красоту даже в самых будничных реалиях жизни. Он никогда не бегал за модой, не старался снимать в угоду господствовавшему в тот или иной период времени стилю изображения, а старался передать настроение сцены, эпизода. Я думаю, поэтому режиссеры и любили работать с Лебешевым, — помимо того, что он замечательный друг и приятель, легкий человек, их подкупало его стремление вникать в суть того, что он снимает. Влияние его было настолько огромно; что даже сейчас, с кем бы из операторов я ни говорил, все его обожают совершенно искренне».
Денис Евстигнеев: «По своему отношению к изображению Лебешев был абсолютным антагонистом, к примеру, Рерберга. Он не занимался филигранной отработкой каждого сантиметра кадра, как это делал Рерберг. И если Рерберг — это Бетховен в изображении, то Лебешев, конечно, Моцарт. Он видел кадр целиком и решал проблему освещения кадра вообще, придумывая какой-то «ход», который «собирал» сцену. Он оценивал ситуацию и принимал решения быстро, убирал все лишнее. Когда строил кадр, то это был кадр не вымученный — «либо я умру, либо поставлю этот кадр», а легкий, почти импровизационный. Но он был настолько талантлив, что когда, торопясь и глядя на часы, строил кадр, его интуиция давала невероятные результаты!»
Эдуард Гимпель: «Лебешев был уникален во всем. Если брать профессию оператора, довольно кропотливую и тяжелую физически, — когда бесконечное количество раз переставляются приборы, меняются панорамы, то добавляется, то убирается свет и т. д., — Паша все время старался ее облегчить и упростить. Он всегда был готов к съемке и всегда работал на актеров, а не на себя, ставил свет, который удобен им, а не ему. Хотя он мог наорать, накричать, активно используя весь запас своих слов и сочетаний, но, несмотря на все это, Лебешев приносил на площадку ощущение легкости».
Игорь Класс: «Хороший режиссер всегда предъявляет высокие требования к изображению. С одной стороны, это обязывает оператора ко многому, с другой же — чем сложнее задачи, тем интереснее и оригинальнее должно быть их решение. Нет и не может быть готовых ответов, но есть творческое поле для экспериментов, поиск стилистики, собственного изобразительного языка, в полной мере отражающего художественный замысел режиссера. А режиссеры у Паши были — дай боже всякому! — от Андрея Смирнова до Ежи Гофмана, Михалков и Жалакявичюс, Соловьев и Данелия. И Пашка с ними со всеми уживался. Стоит ли удивляться, что наш Пашка, с его исключительной природной одаренностью и наследственностью, стал Павлом Тимофеевичем Лебешевым, мэтром, ведущим, если не лучшим, оператором отечественного кинематографа 70-80-х годов».
Денис Евстигнеев: «…Уже учась во ВГИКе и обсуждая с сокурсниками (на нашем курсе учились Сережа Мачильский, Юра Шайгарданов, Валера Мюльгаут, Юра Любшин) в курилке снятые Лебешевым фильмы, я убедился, что на моих товарищей они действовали так же. Павел Тимофеевич Лебешев тогда уже считался абсолютно недосягаемой величиной и непререкаемым авторитетом для нас и без оговорок причислялся нами к великим. Его картин ждали, их подробно разбирали, обсуждали все, до мелочей… Более того, мы все подражали ему. Все, поголовно, мое поколение снимало в полнейшей темноте с одной лампочкой. И конечно, засвечивали пленку. Мы делали все это неумело и неправильно. И руководитель нашего курса Вадим Иванович Юсов, гениальный оператор, но иной школы, мужественно терпел наши подражания Лебешеву».
Никита Михалков: «Будучи человеком несмелым, он часто шел на такие риски, пер напролом! А потом в ужасе ждал кары. И она была неминуема. Но он умел держать удар! Понимал, что у меня не было желания его унизить, обидеть. Он это оценивал и не уважал режиссеров, которые ничего не могли с ним сделать. Он их «размалывал» в муку. Они его увещевали, а он их просто посылал. Паша очень точно понимал, с кем как можно себя вести, уважал силу. Как только он чувствовал слабину человеческую в режиссере, то, как медведь, придавливал его — и все».
Андрей Широков: «Лебешев старался ладить с режиссерами. Но не всегда это получалось. На «Мосфильме» был один механик съемочной аппаратуры, который благодаря влиятельным родственникам сделался вдруг режиссером. Ему дали самую лучшую камеру, пленку «Кодак» и даже разрешили экспедицию в Пущино. Ну и естественно, он потребовал, чтобы оператором у него был Лебешев. Мы согласились (что оставалось делать?). И он начал режиссировать. Для съемок прохода героини под дождем пригнали четыре (!) пожарные машины («Это чтобы лучше дождь получался!» — пояснил нам «режиссер»), вызвали из Москвы суперкран со стрелой 17 метров. «А теперь мы на кране отъезжаем-отъезжаем от нее и… парим над ней, парим!!!» — объясняет он Лебешеву. Тот посмотрел на него долгим, мрачным взглядом: «Ген, ты что, чайка, что ли?!»
Роман Балаян: «Будучи блистательным профессионалом операторского ремесла, он мог позволить себе иногда весьма небрежно поставить свет. Но если режиссер это замечал и требовал поправок, Паша за минуту все переделывал и ставил такой свет, который преображал кадр до уровня настоящего шедевра!»
Никита Михалков: «Но вообще он всегда оставался самим собой. При том что я видел, как в других картинах, когда не было рядом нас с Сашей, он использовал то, что было наработано раньше, без особого напряжения, дескать, «и так сойдет!». Это было профессионально, грамотно, но порой небрежно. Мы же никогда не допускали небрежности в фокусе или движения камеры — за этим следилось жестко».
Юрий Любшин: «Мне повезло. Я проработал у Павла Тимофеевича почти пять лет, участвовал в съемках шести его картин, и это было для меня, пожалуй, самое счастливое время. У него все рождалось как-то само собой, легко и будто бы ниоткуда. А весь педагогический «метод» заключался в сентенции: «Смотри и учись!»
Владимир Досталь: «Я как режиссер сделал с ним одну картину — «Февральский ветер». В 1982 году у него образовалось «окно», и я предложил: «Паш, поедем в тайгу, в Иркутск!» — «Поехали! А что там есть?» — «Рыба есть!» — «Ну, все, поехали!» Приезжаем, а там — минус сорок пять. И он стал на меня орать: «Ты меня куда привез?! Все, ставьте камеру на штатив, я ее не трогаю!» Но никакие климатические условия на его профессиональные качества не влияли. Он был одним из первых, кто начал «химию» с пленкой, с засвечиванием. Один из первых (после Урусевского) взял камеру в руки (я-то знаю, почему он это сделал, — потому, что ему так было удобнее: когда камера в руках, не надо смотреть в лупу!), а поскольку он был физически сильный, ему это было нетрудно».
Андрей Широков: «На съемках фильма «Февральский ветер» мы отмечали день рождения Лебешева в Музее деревянного зодчества. Это такое место под Иркутском, куда со всей округи свозились избы — образцы деревянной архитектуры. Накануне мы отправили туда художника Самулекина, чтобы он баньку истопил. Мы хотели накрыть столы на берегу Ангары, чтобы попариться в баньке, а потом — за стол. В результате банька сгорела — вместо нее мы увидели горстку дымящихся угольков. Перестарался наш истопник. Поэтому мы пили и закусывали расколотком — замороженной рыбой. Берешь хариуса замороженного, об стол бьешь — и кости отваливаются от мяса. Он немножко полежит, потом его солят-перчат и едят. Вкусно, только потом животы у всех были ледяные».
Владимир Досталь: «В Иркутске, на съемках «Февральского ветра», мы отмечали Пашкин день рождения. Он придумал вывести всю группу на природу, там нас (по замыслу Паши) уже должна ждать банька, а потом — пир горой: Лебешев договорился с местным кулинарным техникумом, чтобы те слепили для нас две тысячи пельменей! Началось с того, что банька сгорела. Но зато у нас были пельмени, водка и расколоток (это когда сырого хариуса заворачивают в вафельное полотенце и бьют по нему, чтобы кости отошли, солят, посыпают лучком и едят). «Доелись» мы до того, что решили окунуть Пашку в Ангару, но, слава богу, не окунули! Едем обратно в автобусе, нас разморило, Пашка положил голову мне на живот, дремлет. И вдруг вскакивает испуганный: «Почему у тебя живот такой холодный!» — «Так я сколько расколотка съел, там у меня один лед теперь!» — «Надо срочно согреться! Есть что-нибудь налить, согреть живот Досталю?!»
Родион Нахапетов: «Я стал работать с Лебешевым потому, что после «Рабы любви» у нас сложились хорошие, дружеские отношения. Всегда чувствуешь, когда к тебе расположен человек, и это лебешевское расположение давало возможность не просто плодотворного сотрудничества на площадке, а теплого, дружеского проведения целого года жизни. Когда я работал с ним как режиссер с оператором на картине «Идущий следом», то понял, что Лебешев может быть и упрямым. В нашей картине перед ним как перед оператором стояла очень непростая задача: изобразительно воспроизвести настроение фильма-воспоминания, «перепрыгивая» из современности в 50-е годы. То, как он это делал, убедило меня, что он — великий оператор. Одно дело — снять «красиво», мы все знаем, какой красивой может получиться «картинка», если все время использовать контровой свет. Для Лебешева снять красиво означало точно передать настроение картины, а не просто сделать несколько красивых «открыток», которые бы заставили зрителей восхищенно воскликнуть: «Ах, какой оператор!» В «Идущем следом» есть и тонкость, и изящество, но они — иные, нежели в «Рабе любви» Никиты Михалкова. По настроению это совсем другое изображение. Все, что связано с пятидесятыми годами, поэзией воспоминаний, поэтикой сиротства, было очень точно передано камерой Павла Тимофеевича».
Георгий Данелия (из книги «Тостуемый пьет до дна»): «Паша Лебешев не знал слов «нельзя снимать». Он снимал при любом освещении. Даже при свете свечи. Натуру «Кин-дза-дзы» он снимал вообще без света. Паша для меня — оператор-загадка.
Снимаем в пустыне. Паша сидит в автобусе, играет в шахматы. Перерыв кончился — он играет.
— Паша!
— Иду! — Продолжает играть.
Развел мизансцену, зову:
— Паша!!
— Ну иду, иду!
Вылезает. Большой, толстый. Смотрит в объектив. Не знаю, какие у Паши были диоптрии, но стекла в его очках были ну очень толстые.
— Можно снимать. Только скажи, пусть на полметра левее станет — вышка в кадр лезет.
— Паша, это ассистент. Актеры — вот!
Поворачивает камеру:
— Я готов, кого ждем?
— Камера!