Я — украденная. Я — потерянная. Я — его жена.
А внутри... всё будто сдавливает.
Он ищет меня. Готов платить. Готов… унижаться перед всеми. Только бы вернуть, и только я понимаю, что все это на самом деле.
Это всё спектакль. Игра, тщательно срежиссированная. Он гений в этом. Мастер публичной боли, герой своего собственного театра.
— Ублюдок!
Мой голос дрожит не от волнения, а от злости. Знаю его. Знаю, как он умеет играть страдание. Как вставит нужную интонацию, наклонит голову в точке боли, зажмурит глаза... так, чтобы поверили все.
— Он не ищет меня, он укрепляет образ. Он расставляет ловушки. Вставляет палки в колёса, чтобы я не выбралась. Чтобы люди сами вернули меня обратно, не зная, что делают. — Я стискиваю край пледа, ногтями впиваясь в ткань.
Дверь резко открывается.
Я подскакиваю.
На пороге — Лёша. Молча рассматривает меня и прикрывает дверь, мгновенно блокируя ее замками. Лицо злое. Напряжённый. В руках — папка. В другой — знакомая сумка, битком набитая.
Его взгляд проходит по мне, по экрану, по стенам — будто сканирует на предмет опасности.
— Нам надо менять локацию, — говорит наконец, хрипло. — Срочно. Сегодня. На всякий случай. Он начинает суету — а значит, по нам могут ударить в любой момент.
Бросает папку на стол. Я вздрагиваю от звука — словно пуля.
— Документы твои.
Я молчу. Глядя на него, чувствую, как гул из телевизора уходит на задний план. Моя реальность — вот она. Передо мной в стиснутых челюстях и в его сбитом дыхании.
Он садится на край дивана, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя ярость.
— Он сделает всё, чтобы тебя вернуть. И если не может купить — значит, будет охотиться. Через людей и через чужую совесть. Ты ничего не бойся, ты к нему больше не вернёшься. Ни при каких обстоятельствах.
Я киваю.
Тихо. Медленно. Но уверенно.
— Поехали, — шепчу. — Пока я ещё могу двигаться...
Он резко встаёт. Не отвечает, не кивает — просто встаёт и начинает действовать. В пару быстрых шагов оказывается у окна, сдвигает штору, выглядывает наружу. Я наблюдаю за ним, как за кем-то на грани взрыва. Его плечи напряжены так, будто он сдерживает зверя внутри.
— Переодевайся, — коротко бросает. — Всё, что нужно, в сумке. Грим, одежда, документы, парики. Я всё взял. Через три часа у тебя самолёт на Милан.
Я всё ещё сижу на диване, плед сжимаю до судороги в пальцах.
Что?
— Лёш...у меня? Не у нас?
Он поворачивается ко мне. Быстро. Глаза вспыхивают. Не яростью — чем-то опаснее. Тем, что срывает с души одежду лжи.
— Ты летишь сама, Яна. А там тебя встретят. Это не обсуждается. Он уже в эфире. Он уже рыщет. Следующий шаг — перекрыть тебе пути отступления. Я должен быть тут, чтобы закончить дела, а я не могу закончить дела, когда я боюсь, что тебя могут найти. Сейчас о тебе будет знать каждая собака сутулая, это лишнее внимание. Ещё сегодня ты сможешь улететь, а завтра или послезавтра, возможно, нет.
Я киваю. Он прав. До тошноты, до сжатого горла, до той самой дрожи в сердце, которую он только что угадал.
— А ты... ты готов к этому? — спрашиваю, голос тонет.
Он приближается ко мне. Садится на корточки перед диваном. Берёт мои руки в свои, и они ледяные, но крепкие, живые.