Ничего не видно. И вдруг…
Кто-то откинул плотный брезентовый полог, и неяркий свет ударил в глаза. После темноты, он казался резким, но спустя пару секунд, я понял, он едва разгоняет мрак внутри огромного помещения.
Высокие потолки терялись в темноте, стены чернели, и были почти неразличимы.
Упираясь «спинами» в углы, соединяясь с огромными, выложенными кирпичом подножиями труб, в центре стояли котлы. Эти огромные, горизонтально установленные бочки походили на спящих чудовищ. У них были срезаны паровые контуры, торчали какие-то трубы, гигантские вентили, манометры со стеклами, которые давно разбились. Казалось, что эти машины когда-то жили, дышали, работали, а теперь замерли навсегда — и от этого становилось жутковато.
В топке одного из котлов горел огонь. Не ярко, но достаточно, чтобы освещать и подогревать пространство вокруг. Возле огня я увидел людей.
Их было десять, может, двенадцать. Мальчишки и девчонки — я не мог точно определить возраст в этом полумраке, но все они были худыми, грязными, одетыми в лохмотья. Сидели на корточках или на полуразвалившихся ящиках, грея руки у огня. Кто-то спал, свернувшись калачиком за котлом. Там были накиданы тряпки, словно кто-то оборудовал спальные места в бомж-отеле.
Да уж… Мёртвая котельная — место однозначно гиблое, но лучше так, чем под пронзающим одежду ветром на холоде.
Когда мы вошли, несколько голов повернулись в нашу сторону.
— Огрызок вернулся, — сказал кто-то безразлично. — И Косой с ним.
— Жрачку принесли? — спросил другой голос, с надеждой.
— Не, — ответил Косой. — Не повезло. Нас чуть не поймали.
— Чёрные? — спросил тот же голос.
— Ага. Еле ушли.
— Повезло вам, — сказал кто-то из темноты. — Троих наших сегодня забрали. Прямо днём.
— Троих? — Косой вздрогнул. — Кого?
— Паука, Чёрта и Малого.
В наступившей тишине было слышно, как потрескивает огонь.
Я молчал, наблюдая. Всё это было странно, чуждо, но в то же время — до боли знакомо. Бездомные дети, холод, голод, страх перед теми, кто может схватить и увезти неизвестно куда. В моём мире это тоже было. Может, не такие стены, не такие «чёрные», не такие «Дикие Земли», но суть — та же.
— Садись, — сказал Косой, кивая на место у огня. — Грейся. Я свою одежду заберу.
Я снял его куртку, отдал. Косой ушёл куда-то в темноту.
Мне уступили место. Я опустился на корточки перед топкой, пробравшись поближе. Большая чугунная дверь-задвижка болталась на одной петле, на металле в неярком свете отчетливо виднелось клеймо завода, совершенно мне не знакомое.
Тепло обожгло ладони. Я сидел и смотрел, как пляшут языки пламени, как тлеют угли, рассыпаясь красными искрами в огромной, похожей на пасть, топке. Где-то за спиной перешептывались, кашляли, вздыхали. Я наблюдал, слушал. Мне нужны были сведения об этом мире. А сейчас я мог получить их только от этих несчастных детей.
— … артель зачастила, — донеслось до меня. — Ещё на прошлой неделе всего одна облава была, а на этой уже третья.
— Да, говорят, нормы подняли. В два раза больше отлавливать нужно.
— Зачем так много?
— А кто ж знает. Говорят, в Диких Землях что-то творится. Люди там мрут сотнями. Вот и нужны новые.
— А что творится-то?
— Да поди разбери. Что-то страшное. Что-то грядет. Все говорят об этом. Я слышала сегодня на базаре.
— На базаре тебе правду скажут…
— А кто скажет?.. Вот и помалкивай. Сам не чувствуешь, что ли?