Тодзио Хидэки, премьер-министр Японской империи, генерал, человек с лицом, которое журналисты впоследствии будут описывать через сравнение с сжатым кулаком, говорил первым, и говорил он коротко, по-военному, без украшений.
Тройственный пакт, сказал он, был подписан с правительством Гитлера. Правительства Гитлера больше нет. Юридически пакт недействителен. Практически — Япония Германии ничем не обязана, Германия Японии тоже. Советский Союз для Японии остаётся нейтральной страной согласно пакту от тринадцатого апреля сорок первого года, подписанному с Молотовым, и пакт этот действует. Советский Дальний Восток не трогать. У империи нет ресурсов на два фронта. Тихоокеанский театр — приоритет.
Никто не возражал. Одиннадцать человек за длинным столом из тёмного лакированного дерева, на стене портрет императора в военной форме — генералы, адмиралы, министры — выслушали премьер-министра, и когда он закончил, кивнули, не словами, а движением головы, потому что в японском военном протоколе движение головы означает согласие, а слова — только тогда, когда требуется уточнение. Уточнений не требовалось.
Совет занял двадцать две минуты. В двенадцать ноль две Тодзио поклонился портрету императора, остальные поклонились вслед, и в двенадцать ноль три все вышли из зала, и зал опустел, и снег за окнами продолжал идти на сосну во дворе и на крыши Ясукуни.
Перед уходом Тодзио попросил секретаря передать в Министерство иностранных дел циркуляр для рассылки в посольства Токио в нейтральных странах: при контактах с немецкими дипломатами держаться корректно, не комментировать персональные перемены, обмен экономической информацией продолжать в прежнем объёме. Секретарь записал, поклонился, ушёл. Циркуляр был передан в Министерство в час тридцать, разослан по посольствам в течение суток, и больше о берлинском перевороте в японском государственном аппарате не говорилось ни одного слова до конца этого года, и до конца следующего, и, по-видимому, до конца японской войны, потому что для Японии, смотрящей на юг, на нефть Индонезии, на каучук Малайи, на американский флот в Тихом океане, перемена в Берлине была событием постороннего календаря, не их.
IV. Берн
В Берне в час дня четырнадцатого декабря в кафе при отеле «Бельвю», что у Бундесплац, в двух шагах от здания Федерального дворца, за тремя разными столиками, в трёх разных позах, с тремя разными газетами в руках сидели три человека, и каждый из них в эту минуту работал, хотя по виду никто из них не работал; и каждый из них знал двух других, не лично, но по описаниям из донесений, и каждый из них знал, что и двое других о нём знают; и в этом взаимном знании, неподвижном, как лежащий на дне стакана сахар, состоял весь смысл швейцарской нейтральности — нейтральности, при которой враги пьют кофе за соседними столиками и каждый знает каждого, и каждый молчит, потому что выгоднее молчать, чем стрелять.
За первым столиком, у окна, выходящего на узкую заснеженную улицу, сидел британец сорока лет, в твидовом пиджаке, с трубкой, и читал «Таймс» двухдневной давности. Звали его на самом деле не так, как он представлялся в гостиничной книге, и трубку он курил не потому, что любил, а потому, что трубка была частью образа, и образ нужно было поддерживать. Он был резидентом МИ-6 в Берне, позывной «Клиффорд», и в эту минуту он читал не «Таймс», а шифровку, аккуратно вложенную между страницами газеты, шифровку из Лондона, которая вкратце сообщала следующее: «Бек — потенциальный партнёр. Отслеживать любые гуманитарные инициативы нового правительства: Красный Крест, пленные, зондажи через нейтралов. Фиксировать контакты. Приоритет высший.»
Сигналы. Лондон уже считывал первые жесты, и считывал их не потому, что хотел мира, а потому, что без Соединённых Штатов в европейской войне положение Британской империи становилось через полгода — год невыносимым: Атлантика, Африка, Дальний Восток, Индия, всё это требовало дивизий, которых у империи не было, и денег, которых тоже не было, и на разрыв этой паутины ресурсов не хватало никаких. Бек начнёт с малого — пленные, Красный Крест, обмен ранеными. За гуманитарными жестами последуют зондажи, за зондажами — предложения. Если предложения окажутся разумными, Палата общин их рассмотрит. Черчилль будет против. Палата общин рассмотрит и без Черчилля.
«Клиффорд» закрыл газету, заплатил за кофе, оставил чаевые ровно столько, сколько оставлял всегда, чтобы сумма не запоминалась, и вышел из кафе. Через два часа первый доклад пойдёт в Лондон через шведское посольство в Берне, в которое «Клиффорд» имел доступ через одного из военных атташе. Пока — наблюдение. Контакт — когда Бек сделает первый шаг. А что Бек его сделает, «Клиффорд» не сомневался, потому что новые правительства всегда делают первый шаг, и вопрос только в том, каким он будет и через кого.
За вторым столиком, ближе к стойке, сидел американец лет тридцати пяти, в очках, с блокнотом, с экземпляром «Нью-Йорк таймс», и пил чай, потому что кофе по утрам у него вызывал изжогу. Это был атташе американского посольства, формально по культурным связям, фактически — координатор бернского отделения Координационного бюро, того самого ведомства, которое полковник Уильям Донован основал в июле сорок первого по личному поручению Рузвельта и которое впоследствии станет называться Управлением стратегических служб, а ещё позже — Центральным разведывательным управлением. Атташе этот в эту минуту обдумывал доклад, который напишет вечером и зашифрует ночью, и в докладе будет содержаться следующее: «Германия стабилизируется. Военное правительство Бека пользуется поддержкой армии и не встречает массового сопротивления. Угроза для Соединённых Штатов со стороны новой Германии — минимальная. Рекомендация: не вмешиваться в европейские дела сверх обязательств по ленд-лизу.»
«Не вмешиваться.» Два слова, которые в декабре тысяча девятьсот сорок первого года определят американскую внешнюю политику на четверть века вперёд. Два слова, которые означали: Европа — не наше дело. Европа — дело русских и англичан. Мы — на Тихом океане.
За третьим столиком, в углу, спиной к стене, сидел невысокий человек в сером костюме, с экземпляром «Нойе Цюрхер Цайтунг», и не пил ничего. Он сидел и смотрел в окно, и в окне отражались два других столика, и человек этот видел в отражении и британца с трубкой, и американца в очках, и знал обоих, не лично, но по донесениям из своего же бюро в Москве, которое присылало ему ориентировки на иностранную агентуру в Швейцарии раз в два месяца. Звали его, согласно швейцарскому паспорту, Рудольф Рёсслер, и в Берне он держал маленькое издательство, по большей части убыточное; настоящее же его имя в этой истории не имеет значения, потому что Рёсслер был одним из тех людей, чья настоящая фамилия становится известной лишь через десятилетия после их смерти, и то приблизительно. Позывной его в советской радиосвязи был «Люци».
В докладе, который Рёсслер передаст вечером через Женеву на свой передатчик, через свою сеть, через свой эфир в Москву, будет сказано следующее: «Немецкая армия отходит на всех фронтах. Отход организован, по приказам Гальдера. Потери при отходе минимальные. По данным источника в МИД Германии, Бек готовит обращение к Международному Красному Кресту по вопросу обмена военнопленными. Зондаж по линии нейтралов возможен в ближайшие недели.»
Три доклада. Три столицы. Три разных взгляда на одну и ту же реальность. Британец увидит партнёра, с которым можно говорить. Американец — событие, в которое не нужно вмешиваться. Русский — противника, который стал умнее и которого, следовательно, будет труднее побить.
Все три взгляда были по-своему правильными, и все три, вместе взятые, не складывались в полную картину, потому что полной картины в эти декабрьские дни не было ни у кого; и не было её не потому, что разведки плохо работали, а потому, что полная картина в человеческом мире никогда никому не доступна целиком, и доступна она лишь Богу, в которого британец на всякий случай верил по англиканскому канону, американец — по пресвитерианскому, а русский — не верил ни во что, потому что был коммунист, но в эту минуту в Берне сидел и смотрел в окно так, как смотрят на снежные горы люди, привыкшие думать о судьбе континентов и о том, что выше судьбы континентов есть нечто, не имеющее имени, и от чего, возможно, и зависит, чем закончатся войны, переговоры, столетия и века.
В Аре, в излучине которой стоит Берн, отражались мосты; на крышах лежал снег; снег падал; и три человека в трёх кафе допили свои напитки и ушли каждый в свою сторону, чтобы шифровать каждый свой доклад в каждую свою столицу, и каждый из них думал в эту минуту, что выполнил свой долг как умел, и каждый из них был отчасти прав, и отчасти нет, и в этой смеси правоты и неправоты, у каждого из них своей, и состояла та трудная, медленная, не имеющая конца работа, которую человечество называет историей и которой ни один отдельный человек, какой бы он ни был умный и осторожный, до конца понять не может.
Глава 26
Сибиряки
Громов поднял дивизию в четыре часа утра девятнадцатого декабря, в условиях ясного безветренного мороза, какой стоит в подмосковных лесах в первой половине декабря, и через два часа понял, что воевать ему сегодня будет не с кем.
Понимание это пришло к нему не сразу, а постепенно, в течение тех двух часов, в которые его дивизия выходила на исходные позиции и развёртывалась перед атакой, и пришло оно через ряд мелких, поодиночке ничего не значащих признаков, которые в сумме составили картину, не оставлявшую сомнений в её содержании, но оставлявшую много сомнений в её последствиях. Признаки были такими. Первое: немецкие осветительные ракеты, которые в любую другую ночь его двухмесячного стояния под Волоколамском вспыхивали над передним краем каждые двадцать-двадцать пять минут, в эту ночь не вспыхнули ни разу. Второе: немецкая батарея, которая обычно с пяти часов утра била по дороге, по которой подвозились наши боеприпасы и продовольствие, не била. Третье: разведка, посланная в полтретьего ночи, в три тридцать пять доложила, что вернулась без потерь, что для разведки на Волоколамском было ненормально, потому что любая ночная вылазка к немцам стоила одного-двух раненых. Четвёртое: сам тон разведдонесения был необычный — не «противник на месте, ведёт наблюдение», как обычно, а «противник в окопах не обнаружен, на позициях признаки оставления».
Признаки оставления. Громов прочитал эту строчку при свете керосиновой лампы в своей штабной избе, поправил очки в стальной оправе, перечитал ещё раз и спросил начальника штаба, майора Логинова, ходатайства о командире разведгруппы.
— Сержант Корнеев, товарищ полковник. Двадцати восьми лет, из Каменска-Шахтинского, в дивизии с октября. Третий выход за месяц.
— Где его донесение?
— У меня. Зачитываю: «Прибыл к проволоке немецкого переднего края в три часа ноль четыре минуты. Прорезал проволоку. Прополз тридцать метров до бруствера. В траншее людей не обнаружено. Прошёл в траншею. Печки в блиндажах тёплые. Окурки в плевательницах свежие. На столах в блиндажах оставленная провизия — хлеб, сало, бутылка шнапса непочатая. На крюках — несколько шинелей. Документов и оружия не обнаружено. Минных полей за траншеей не проверял, отошёл в три тридцать одну минуту.»
— Бутылка шнапса непочатая, — повторил Громов.
Логинов кивнул. Громов поднял на него глаза. Сорока восьми и сорока двух лет, оба сибиряки, оба в дивизии с её формирования в Чите, оба провели последние два месяца на Волоколамском в условиях, которые в письмах домой описать было невозможно, потому что слов на это не существовало. И оба понимали в эту минуту, что бутылка шнапса непочатая на столе в немецком блиндаже это сигнал такого свойства, какому в советских уставах не отведено отдельного параграфа. Немец, уходящий в спешке, бутылку шнапса берёт с собой. Немец, уходящий организованно, по приказу, оставляет, потому что приказ предписывает не задерживаться, и потому, что лишняя тяжесть на марше нежелательна. Бутылка шнапса непочатая означала: они получили приказ.
— Наступление по плану, — сказал Громов. — В шесть тридцать. Разведпоисками подтверждаем.
Дивизия тронулась с места в шесть часов десять минут, после двадцатиминутной артподготовки, которая, как и всё остальное в это утро, прошла в условиях, не предусмотренных ни одним учебником: огонь вёлся по площади, по местам предполагаемого скопления противника, без коррекции, потому что корректировать было нечего, потому что противника на этих местах не было, и снаряды, заранее распределённые по списку целей в течение последних полутора недель, упали на пустые блиндажи, пустые траншеи, пустые огневые позиции. Артподготовка получилась беспредметной — выстрелы по пустоте, которые были слышны на двадцать километров вокруг и которые, по существу, разбивали то, что и так было разбито: брошенные пулемётные гнёзда, заранее эвакуированные склады, сожжённые накануне ночью землянки. Из ста сорока двух снарядов, израсходованных в эту артподготовку, по статистике инспектора артиллерии фронта, которую составят через две недели и которую Громов прочитает в начале января, прямого попадания в живую цель не было ни одного, и ни одного пленного, ни одного убитого, ни одного раненого с немецкой стороны эта артподготовка не дала.
Первый батальон, которым командовал лейтенант Седых, двадцати шести лет, родом из Иркутска, бывший пулемётчик, ставший командиром батальона за два месяца на Волоколамском, потому что прежний комбат был убит в начале ноября, а заместитель ранен в середине, — первый батальон Седых вышел к немецкому переднему краю в шесть тридцать восемь, на лыжах, в маскхалатах, развёрнутый цепью, без криков «ура», потому что Седых ввёл в батальоне правило: «ура» кричать только после того, как противник стреляет; до того — молчать. Молчать пришлось всё утро. Цепь батальона перевалила через немецкую проволоку, которую сапёры прорезали в ту же ночь, вышла к траншее, и в траншее не нашла никого. Седых, прыгнув в траншею первым, потому что командир батальона на сибирской дивизии в декабре сорок первого года прыгал в траншею первым, или его перестали уважать, — Седых прыгнул в траншею, оглянулся, прошёл по ней десять шагов, заглянул в первый блиндаж и увидел то, что описал в донесении сержант Корнеев: тёплую печку, бутылку шнапса на столе, шинели на крюках. На одной из шинелей висел приказ по немецкому батальону, не отвалившийся при поспешном уходе и оставшийся как несрезанная бирка, и Седых, который немецкого языка не знал, велел сорвать приказ и доставить в штаб дивизии для перевода.
Перевод в штабе занял двадцать минут. Переводчиком был старший лейтенант Вайнштейн, тридцати одного года, ленинградец, до войны учитель немецкого в средней школе, ушедший в армию по мобилизации в июле и прибывший в дивизию в сентябре. Он прочитал приказ, посмотрел на Громова, посмотрел снова на приказ, и сказал то, что в эту минуту было нужнее любого тактического донесения.