Может, они думают, что «Призрак» — жестокое имя. Как будто называть меня так, как называла мать, когда лишилась рассудка, как-то более жестоко, чем притворяться, будто я всё еще тот мальчик, который умер.
Но она права.
Тот мальчик мертв.
Уже много лет.
Я просто нечто, носящее его труп.
— Просто присядь, мы тебя вызовем, — продолжает Маргарет, что-то печатая в компьютере. — А пока заполнишь небольшую анкету? — она пододвигает планшет через стойку. Те же формы, что и всегда. Я мог бы заполнить их во сне.
Текущие лекарства: нет.
Аллергии: нет.
Жалобы: существуют.
Жалобы, сука, существуют всегда.
Я втискиваюсь в одно из кресел — они никогда не бывают достаточно большими — и пытаюсь стать меньше. Невыполнимая задача, когда в тебе два двадцать и ты сложен как чертова гора.
Маленькая девочка, лет пяти или шести, сидит на полу в углу с игрушками, толкая деревянные машинки по треку. Ожоговый шрам на ее руке еще розовый, скорее всего, свежий.
Она пялится на меня.
Я поднимаю руку в неловком приветствии.
Она не машет в ответ.
Просто продолжает пялиться.
Мои пальцы барабанят по коленям. Не могу сидеть смирно. Мандраж ползает под кожей, как насекомые, заставляя каждое нервное окончание срабатывать неправильно. Я слишком хорошо знаю это чувство. Ожидание почти хуже самого приема.
— Белмонт?
Голос помощницы медсестры прорезает приемную. Она молодая, лет двадцати пяти, с той услужливой нервозностью, которая выдает новичка. Ее улыбка слегка меркнет, когда я встаю во весь рост.
Вот оно.
Этот непроизвольный шаг назад.
Это расширение зрачков.
Позади себя я слышу, как ребенок спрашивает маму самым громким шепотом в мире: «Мам, если у меня есть шрам, я тоже превращусь в гигантского монстра?»
Она звучит воодушевленно.
Я иду за ассистенткой по знакомому коридору.
Те же бежевые стены.
Тот же яркий белый свет, от которого болит голова.
То же чувство, будто иду на казнь.
Всё то же самое.
Так почему я так, блять, напуган?