У меня глаза на лоб…
Дергаюсь, чтобы вырваться, но он перехватывает меня за затылок и подвигает еще ближе к себе:
— Я все сказал, Марьяна, — отрезает он, — никуда не поедем, пока не обработаю.
— Да я же буду похожа на Франкенштейна! — протестую я. — Как мне прикажете жить с зеленым лицом?
— О своем внешнем виде стоило беспокоиться до того, как решила в кусты с головой нырять. Теперь уже поздно, — отрезает он, дергая меня за затылок к себе. — А теперь просто посиди смирно три секунды. И поедем.
Понимаю, что даже если он хочет разукрасить мое лицо от уха до уха — я не посмею отказаться, ведь на кону моя Софка бесценная.
Значит придется просто терпеть.
Закрываю глаза, и поджимаю губы, пытаясь не развыться от унижения.
Это все мелочи по сравнению с тем, что я уже пережила. Просто еще одна досадная неприятность. Пустяк.
Подумаешь зеленое лицо будет. И придется объясняться на парах, с комендантшей в общаге, а еще краснеть как Шрек в доме малютки завтра. Точно решат, что я неблагополучная какая-то.
Надо будет видимо с отбеливаетелем лицо умывать, чтобы вопросов лишних не возникало.
Но разве эта ерунда лезет хоть в какое-то сравнение с тем, что я собираюсь выйти замуж за сурового мужчину, который меня и за человека похоже не принимает?
Разве такая мелочь сравнится с тем, что парень, которому я доверяла — сбежал как трус последний?
Разве это хотя бы рядом стоит с тем, что я потеряла близких и теперь любые издевательства готова снести, лишь бы последнюю свою кровиночку сохранить?
— Глупость какая, — вдруг фыркает Алексей Михалыч, прерывая поток моих удручающих мыслей.
Я только сейчас осознаю, что он уже как пару минут закончил рисовать на моем лице обжигающие узоры. Но судя по его запаху, что обволакивает меня с ног до головы — почему-то до сих пор не отходит.
— Такую красоту разве можно каким-то фломастером испортить? — хрипит он тихо, будто мысли свои вслух озвучивает. — Так что не вой.
От неожиданности я даже глаза открываю:
— Чего? — вылавливаю растерянно.
— Говорю, из нас двоих Франкенштейн здесь — я, — он слегка опускает голову, демонстрируя шрам у себя в волосах аккурат над виском.
А я всегда думала, что это у него специально так выбрито. Вроде модно.
— Так вас ранили? — выдыхаю в ужасе и едва заметно касаюсь кончиками пальцев коротких волос рядом с грубым рубцом.
— Мгм, — безразлично отвечает он, будто это пустяк какой-то. — И самая большая проблема была в том, что в полевых условиях эту дыру в голове даже обработать нечем оказалось, не то что уж зашить. А там последствия знаешь какие могли быть?
Алексей Михалыч снова поднимает на меня взгляд, и успевает заметить руку, которой я только что трогала его голову.
Хмурится.
А я резко сжимаю пальцы в кулак и прячу за спину:
— Я п-протерла… с-салфеткой, — оправдываюсь я, решив, что он злится из-за того, что я его грязными руками лапаю.
— Этому уже ничего не будет, — отмахивается будто. — А вот тебе лучше пару дней зеленой походить, чем потом заражение какое лечить.
Он достает из пакетика упаковку мелкого пластыря, и принимается заклеивать целых три царапины на моем лице.
Мне неловко. Так сильно неловко, что я не знаю, куда себя деть.