Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А на кронверке Петропавловской крепости палачи Карелин и Козлов (слух насчет выписки палачей из Швеции был неверен, нашли своих, доморощенных) нажали пружины, и доски ушли из-под ног висельников. И в то же мгновение трое, и среди них Рылеев, сорвались вниз. «Проклятая земля, здесь даже повесить как следует не умеют!» — закричал Рылеев, держась за лицо, разбитое при падении в кровь. Но ничего — палачи мигом исправились и повесили сорвавшихся снова, на этот раз крепко.

Булгарин легко спрыгнул на берег и быстрым шагом дошел до дома. Еще издали увидел, как в окне Грибоедова вспыхнул огонек — Александр не спал, курил. Булгарин отворил дверь и, стараясь не шуметь, на цыпочках двинулся к себе. У дверей Грибоедова он остановился, вдохнул сладковатый запах сигарного дыма. Слышно было, как в комнате поскрипывают половицы. Булгарин понял: Александр ходит из угла в угол, как волк в клетке. «Стоило мне постараться, — с ошеломляющей ясностью подумал Булгарин, — и мерил бы ты другую клетку. Ты ведь был в моей власти. Но я ничего такого не захотел, я, наоборот, помогал тебе...»

Улыбаясь своим мыслям, он прошел в спальню. Леночка ровно дышала во сне. Он разделся, постоял немного, потом резко откинул одеяло и навалился на нее всем телом. Леночка вскрикнула, но он одной рукой зажал ей рот, другой, впечатав пятерню в бедро, раздвинул ноги и задвигался, задвигался, задвигался, будто вновь в нем включилась неумолимая паровая машина...

ПОБЕДИТЕЛЬ

1828 г. Александр Грибоедов

Персидский шах Фетх-Али, тень Аллаха на земле, средоточие вселенной и опора звезд, был стар и не очень здоров. Но Аллаяр-хан, возлюбленный зять средоточия вселенной, только усмехался, когда верные люди доносили ему о недомоганиях шаха. Он не сомневался, что шах переживет еще многих. Возможно, он думал так потому, что хотел думать именно так, а не иначе. В потаенных, не совсем четких мечтах Аллаяр-хан уже не раз примеривался к трону, но, умри Фетх-Али сейчас, пришлось бы думать не о троне, а как сохранить свою не самую глупую в Персии голову. Слишком много имелось других претендентов — одних сыновей у шаха насчитывалось семь десятков, почти столько же зятьев, а внуки вовсе не поддавались счету, — и Аллаяр-хану требовалось время, чтобы укрепить позиции.

Велиагдом, наследником престола, объявили Аббаса-Мирзу^{45}, титулованного с тех пор перлом шахова моря, второго по старшинству сына шаха; следовательно, его старший брат Гуссейн-Али-Мирза остался недоволен. Это создавало условия для превращения обычной на подступах к трону толчеи в резню и вполне устраивало Аллаяр-хана, который не собирался препятствовать выяснению отношений внутри Каджарской династии^{46}. Хорошо было и другое: шах не числил его в очереди на престол; потому приблизил, наградил титулом ассиф-оуд-доулэта^{47}, то есть возвысил над всеми министрами, и передоверил ему управление государственными делами, а сам предался удовольствиям. Болезни помешали Фетх-Али уделять должное внимание женам, коих у него насчитывалось едва ли не тысяча, и умножать без того немалое число своих потомков. В подражание шаху все сколько-нибудь значительные фигуры при дворе стали хотя бы внешне демонстрировать чрезмерную любвеобильность и нежелание вникать в дела государства. Кое-кто, конечно же, лицемерил и подобно Аллаяр-хану ждал своего часа, но он, пользуясь своим положением первого министра, надеялся упредить соперников.

Пока ничто в стране не мешало осуществлению его далеко идущих планов. Опасность исходила извне, от набирающей мощь Российской империи, и был человек, который эту опасность олицетворял. Совсем недавно, и года еще не прошло, тот худощавый, в очках, кяфир^{48} вынудил Аббаса-Мирзу подписать в Туркманчае унизительный договор, по которому России отдавались Эриванское и Нахичеванское ханства, да еще уплачивалась контрибуция в десять куруров^{49}. Безвольный Аббас-Мирза простил это унижение и на следующий день сделал вид, что забыл о нем, потому что ничего более сделать не мог, но Аллаяр-хан не простил и не забыл. И самого договора, и — прежде всего — презрения, которое исходило от кяфира. Аллаяр-хан не знал, когда снова увидит этого человека и увидит ли вообще, но хотел верить, что это произойдет. Он должен был посчитаться с ним.

Самое странное, что человек в очках все понял, хотя между ним и Аллаяр-ханом на этот счет не было сказано ни слова. Он доставил в Петербург Туркманчайский договор, получил награды — чин статского советника, орден Св. Анны, украшенный алмазами, и четыре тысячи рублей, — выслушал указания министра иностранных дел Нессельроде и в неслыханном доселе дипломатическом ранге полномочного министра-резидента отправился в обратный путь. В отличие от Аллаяр-хана он уже знал о предстоящей встрече.

До Царского Села его провожали друзья — Андрей Жандр и Александр Всеволожский. Ехали молча. Уже вторые сутки шел дождь, было пасмурно, и казалось, вот-вот посреди дня наступит ночь. В Царском Селе потребовали бутылку бургонского и бутылку шампанского. Распили без слов.

— Ну, прощайте, — сказал новоиспеченный министр-резидент, положив друзьям ладони на плечи, — вряд ли увидимся еще...

— Брось, Грибоедов! К чему эти дурные мысли?! — остановил его Жандр.

— Нет, братья!.. — Министр-резидент притянул друзей к себе, и все трое соприкоснулись головами. — Нас там всех перережут. Аллаяр-хан личный мой враг, он не подарит мнеТуркманчайского трактата!

Они творили друг другу еще какие-то слова, но это было последнее, что запомнилось. Полномочный министр-резидент сел в коляску и махнул рукой. Лица Жандра и Всеволожского медленно проплыли мимо него, коляска завернула за угол — и все!

В этот момент предчувствие оформилось в знание — ему больше не бывать в Петербурге.

Гарем Аллаяр хана уступал, конечно, гарему Фетх-Али-шаха и гаремам шах-заде^{50} Аббаса-Мирзы и шах-заде Гуссейна-Али-Мирзы, но тоже был велик. Первый министр однажды попытался вспомнить жен по именам, но сбился на третьем десятке и даже не смог вызвать в памяти лица всех. Это вовсе не свидетельствовало о забывчивости Аллаяр-хана — просто политика заставляла его пренебрегать другими женами ради Таджиханум, шахской дочери; некоторых из жен он не видел рядом с собой годами.

Сегодня, как обычно, он велел евнуху приготовить Таджи, но тот смиренно сообщил, что она нечиста. Аллаяр-хан гневно нахмурился и после длинной, опасно длинной для евнуха паузы пожелал видеть Зульфию-ханум, жену славянку, в недавнем прошлом носившую простое русскоеимя Мария. Перепуганный евнух убежал выполнять приказ, а Аллаяр-хан подождал, пока он исчезнет, и расхохотался. О том, что дочь шаха нечиста, он знал и без евнуха, ибо еще до того, как отдать приказ, произвел необходимые подсчеты. Таджи была не хуже прочих жен, но Аллаяр хану не давала покоя мысль, что, превратись Таджи вдруг в отвратительную старуху, ему все равно придется принимать ее ласки. Аллаяр-хан был слишком горд и самолюбив, что бы как должному следовать принуждению в сладком деле любви.

В ожидании, пока евнух введет Зульфию, Аллаяр-хан откинулся на подушки, прикрыл глаза и задумался. Последнее время он думал только о делах, и получалось, что он думал только о государстве, потому что дела государства были его делами и иных дел у него не было. С тех пор как первый Каджар, толстозадый евнух Ага-Мохаммед-хан, известный коварством и свирепостью, захватил трон, страна покатилась в пропасть. Персиянин Аллаяр-хан имел тому простое объяснение: тюркам Каджарам интересы Персии чужды. Они, как шакалы, делят и никак не разделят ослабленную страну, это их шакалий вой накликал беду с севера, указал путь русским полководцам Ермолову и Васкевичу и призвал надменного кяфира в очках, для которого величие Персии — пыль, недостойная его сапог.

Аллаяр-хан скрипнул зубами. Он словно наяву увидел кяфира: тот, прямой, как палка, сидел, покачиваясь на рессорах, — ехал куда-то по раскисшей дороге; его гордый профиль то возникал в окошке, то проваливался в темную глубину коляски. Холод пробежал у Аллаяр-хана по спине. Видение было слишком четким, чтобы оказаться плодом воображения. Он почувствовал: кяфир приближается, — и улыбнулся.

Довольно долго Аллаяр-хан лежал с закрытыми глазами и следил за едущим кяфиром; потом он ощутил легкий запах благовоний и чуть раздвинул веки: перед ним стояла Зульфия, почти обнаженная, в легком полупрозрачном наряде.

— Иди сюда, садись, — сказал Аллаяр-хан еле слышно, словно опасался вспугнуть кяфира. — Побудь здесь, сколько хочешь, но не вздумай мешать мне. Я хочу спать...

Но он не заснул. Он продолжал следить за кяфиром, который взял было книгу, да так и не раскрыл ее и уставился через окошко на однообразные мокнущие поля. И столько было во взгляде кяфира тоски, что Аллаяр-хану, ассиф-оуд-доулэту и возлюбленному зятю тени Аллаха, хотелось петь от радости...

Грибоедов бросил книгу на сиденье. Он чувствовал себя смертельно уславшим, будто исполнилось ему в этом году не тридцать три, а много больше. И мысли его тоже были стариковские — не о том, что ждет впереди, а о прошедшем, в силу времени невозвратном. Он смотрел в окошко, но на самом деле ничего не видел: и поля, и деревья вдали, и залитые водой обочины заслонялись медленно проплывающими картинами канувшей в небытие жизни.

Вот он мальчик, и рядом мать, старомосковская светская львица, более всего озабоченная тем, чтобы он сохранил достоинства древнего рода Грибоедовых, и суетятся гувернеры Петрозилиус и Ион;

вот он студент и ведет умные разговоры с Чаадаевым;

вот он гусар и дурачится, заезжая на лошади на второй этаж, в бальную залу, или, того лучше, пробирается в костеле к органу и нарушает службу развеселой «Камаринской»;

вот он волокита, меняет актерок, как перчатки, и даже превосходит в любовных победах легендарного ловеласа генерала Милорадовича, петербургского военного генерал-губернатора и по совместительству куратора императорских театров, — этого Милорадович ему не простит;

вот он един в двух лицах, дуэлянт и секундант, на нелепой и знаменитой четверной дуэли, и катается у его ног, оставляя на снегу красные полосы, бедняга Васька Шереметев, смертельно раненный хладнокровным Завадовским;

а вот и он сам корчится от боли и трясет рукой, искалеченной Якубовичем во втором, тифлисском, акте четверной дуэли, и противник, довольный удачным выстрелом, кричит: «По крайней мере на фортепьянах играть перестанешь!»;

вот первая поездка в Персию, секретарем русского посольства, и персидский орден Льва и Солнца на груди;

вот Тифлис, и он — не сбылось обещание Якубовича — играет в четыре руки с десятилетней девочкой Ниной, дочерью своего нового приятеля князя Чавчавадзе, крестника Екатерины Великой, поэта и вообще человека во всех отношениях приятного;