Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Крылов же пересек Невский проспект напротив Казанского собора и направился в сторону Публичной библиотеки, где работал уже почти одиннадцать лет и имел казенную квартиру из трех комнат.

Крылову шел пятьдесят пятый год. В последние четыре года он не написал ни строки, но все равно был знаменит, обласкан властью, любим публикой. Прошедшая болезнь наглядно продемонстрировала это: о его здоровье справлялись с равным участием высшая знать и простолюдины, император присылал своего лекаря, а Мария Федоровна учредила над ним опеку и, как только он поднялся на ноги, пригласила пожить при себе в Павловске. Чрезмерной благодарности, однако, Крылов не испытывал и с удовольствием узнал об эпиграмме Кондратия Рылеева на власть предержащих:

Хотя он-то как раз вниманием обделен не был — тут Рылеев палку перегнул. Но приятно было, что в символы обиженных талантов избран именно он; к многочисленным историям о нем, похоже, прибавлялась еще одна.

Легенды и анекдоты о себе Крылов коллекционировал и по возможности умножал их число. Сие не означало желания заретушировать свой истинный образ. Маска чудака — объедалы, грязнули и сони, — надетая им когда-то в молодости, давно превратилась во вторую натуру и затмила натуру первую. Она пришлась как нельзя впору: с детских лет Крылов был ленив, неумерен в еде и неряшлив; в принятую роль он вошел без труда — для соответствия ей оказалось достаточным делать то, что доставляло удовольствие, и вовсе не делать того, что удовольствия не доставляло.

За всем этим удобно прятался неизменный ироник: в последние годы иронику с его острым умом жилось уютно как никогда. Подобно чертику из табакерки выскакивал он в нужный момент, чтобы немедля спрятаться снова, и окружающим оставалось с недоумением взирать на его оболочку — тучного широкоплечего человека, которому неохота даже повернуть шею с тяжелой, будто из камня высеченной, головой. Впрочем, при виде еды человек оживлялся и хоть кого мог привести в трепет количеством съеденного. Только его лень могла соперничать с его обжорством, что дало однажды иронику повод сказать замечательную фразу: «Так ленился, что поросенка под хреном есть не стал». Справедливости ради заметим, что эти слова были произнесены после того, как оболочка ироника последовательно употребила две тарелки стерляжьей ухи с расстегаями, горку кулебяк, гуся с груздями, парочку телячьих отбивных гигантских размеров, изрядный кусок страсбургского пирога и грудку жареной индейки, которую ироник любовно называл жар-птицей; все это сопровождалось маринованными огурчиками, мочеными сливами и яблоками.

Болезнь, однако, внесла изменения в рацион Крылова: врачи запретили перегружать желудок и с самой зимы, как приключилось несчастье, он, по собственным словам, «голодал». Голод выражался в ограничениях по части мучного и жирного; приходилось все больше налегать на овощи и молочное. Но много ли толку от овощей? К тому же при такой диете в животе постоянно бурлило и переливалось. Поэтому, как только здоровье пошло на поправку, Крылов велел кухарке раз в неделю готовить «нормальный» стол и брал реванш за переносимые в остальные шесть дней страдания. Аккурат сегодня был день с «нормальным» столом: в утвержденное им с вечера меню вошли борщ с уткой, пшенная запеканка с луком и свиным салом, гусиная печенка в имбирном соусе и пряженые пирожки с мясом, капустой и рублеными яйцами, а на сладкое кисель и засахаренные сливы. В предвкушении обеда Крылов невольно ускорил шаг, отчего нога стала приволакиваться еще заметнее.

В прихожей он с удовольствием принюхался к запаху пирожков, скинул с плеч верхнее платье, не особо заботясь, попадет оно на руки слуге или окажется на полу, и направился в комнаты. На пороге гостиной остановился, хлопнул в ладоши и закричал весело:

— Кыш, кыш!

Прямо из-под его ног, с ковра английской работы, за который когда-то были плачены бешеные деньги, вспорхнули испуганно несколько голубей и забились под потолком. Окна квартиры выходили на Гостиный двор, чьи чердаки и крыши служили голубиным жилищем, и Крылов, выходя из дому, намеренно оставлял открытой форточку и рассыпал по полу овес. То-то же приходили в изумление гости, когда оказывались среди трепещущих крыльев. Но голубями поводы к изумлению не заканчивались. Как-то Крылову пришло в голову украсить квартиру деревьями, и сейчас на ковре, у окон, вокруг стола, между креслами и диваном, вплотную к великолепной гамбсовской горке красного дерева, уставленной дорогим фарфором, и даже подле его собственного портрета в тяжелой золоченой раме громоздились кадки — с деревьями лимонными, лавровыми, миртовыми, померанцевыми и прочими, названий которых Крылов не знал. Половина деревьев без должного полива и ухода засохла и годилась единственно для того, чтобы на них дремали прижившиеся в комнате птицы. Одинокий лимон, сиротливо желтевший среди стволов и чахлых листьев, лишь подчеркивал картину общего запустения.

Полетав немного, голуби вернулись на ковер и устроили склоку, а Крылов бочком, не желая мешать им, пробрался между кадками к столу и крикнул, чтобы подавали обед.

— Неси все сразу, голубчик, — сказал он слуге, явившемуся со скатертью и столовым прибором. — Поставь передо мной и отдыхай иди. Я сам управлюсь.

После этого замер и, пока слуга, сделав несколько зяходов, не удалился окончательно, ни разу не шевельнулся. Потом подождал еще немного, чтобы успокоились возмущенные хождением слуги голуби, и тем временем внимательно, словно полководец поле предстоящей битвы, оглядел стол, заправил за ворот салфетку, смахнул с суповой тарелки птичий пух и потянулся к половнику.

— Приятного аппетита, Иван Андреевич! — произнесли у него над самым ухом с несомненным восточным акцентом.

Крылов замер на мгновение, но головы на голос не повернул; взял-таки половник, налил борща по самый край, придвинул блюдо с нарезанной на крупные куски уткой и только после этого ответил:

— Спасибо, Маликульмульк. — Он поднес ложку с борщом ко рту. — Вот уж не ждал... Отменный борщок, Маликульмульк, готовит моя кухарка. Присоединись ко мне, сделай милость, не побрезгуй.

Случился небольшой сквозняк, лишний раз всколыхнувший голубиные перышки, и перед Крыловым материализовался человек в дорогой чалме и расшитом серебряными звездами халате, который украшал пояс с двенадцатью знаками зодиака. Он вольготно развалился в воздухе, между верхушками двух померанцевых деревьев, так, словно под ним было мягкое кресло, пригладил седую бороду и весьма доброжелательно уставился на Крылова.

— Неужели ты забыл, Иван Андреевич, что я питаюсь исключительно нектаром и лунным сиянием? — сказал он со смехом, как будто раскачиваясь на невидимых подушках.

— Да уж... — Крылов покачал головой. — Ты не против, если я продолжу трапезу? Оголодал очень.

— Конечно, конечно... — Маликульмульк перестал раскачиваться и принял такую позу, как если бы лежал на диване, опираясь на локоть. — Как живешь-можешь, Иван Андреевич?

Крылов как раз занял рот здоровенным куском утятины и вместо ответа замахал руками; сей жест при желают можно было понимать, как угодно. Но Маликульмульк переспрашивать не стал и сказал:

— Сколько же мы знакомы с тобой, Иван Андреевич?

Это был не вопрос, а скорое размышление вслух, вводное предложение, которое лишь предваряет разговор и ответа не требует, но Крылов уже проглотил утятину и посчитал невежливым промолчать.

— Повстречались мы в одна тысяча семьсот восемьдесят первом году. Мне накануне тринадцать стукнуло, — сказал он и потянулся за пирожком. — Значит, знакомство наше длится уже больше сорока лет.

— Здорово ты тогда напугался! — рассыпался Маликульмульк дробным смехом.

— Еще бы! — Крылов отправил в рот пирожок и заел его борщом, уронив на салфетку янтарно-красные капли. — Сидит себе мальчик, пишет потехи ради перевернутые свои имя и фамилию, а потом читает это вслух...

— Нави Волырк, — вставил Маликульмульк с видимым удовольствием.

— Именно!.. — Крылов взял следующий пирожок, положил на него кусочек утиной грудки, украсил это сооружение соленым огурчиком и положил в рот. — М-м... хорошо. Ах, дорогой мой Маликульмульк, как хорошо. Жаль, что ты лишен возможности ощутить прелесть вкуса...

— Что поделаешь... — развел Маликульмульк руками. — А ты, Иван Андреевич, не меняешься! Аппетит твой по-прежнему замечателен, и это радует. Помнится, сорок лет назад ты был способен в один присест уничтожить... Но я не буду вслух называть это животное, столь противное религии, в лоне которой я получил воспитание.

— Назови его, любезный Маликульмульк, белым бараном, — посоветовал Крылов и потянулся за половником, чтобы налить вторую тарелку борща.

— Хорошо, пусть будет белый баран, — согласился Маликульмульк. — В те годы белый баран был на вашем домашнем столе редким гостем.