— Была, матушка. Вижу впереди у него чуть ли не семьдесят годков, если охранительные силы будут надежные.
— Какой карьер его ждал?
— Сочинительство. Со стихотворцем Пушкиным дружбу водить мог.
— С Василием Львовичем, что ли, с шалопутом этим? — поморщилась старуха.
— С племянником его, Александром. Сейчас этот Александр вьюнош, но в будущем станет наипервейшим русским пиитом. А когда убьют его, место наипервейшего пиита займет другой сочинитель, Лермонтов, и с ним твой внучек, матушка, тоже...
— Я тебя не о его друзьях-пиитах, я тебя о карьере спрашиваю. Где служить мог, каких чинов достичь?
— Камергером был бы пожалован, но большой карьер ему не светил...
— Под конец земного срока своего Владимиру Александровичу определено было возглавить комиссию по преобразованию тюрем-с, — вставил Дмитрий Степанович.
Екатерина Александровна поджала губы.
— Чинам, матушка, образование мешает, а его, внука твоего, университет дожидался, — сказал Василий Тимофеевич. — Граф Александр Иванович человек новых взглядов и непременно послали бы сына учиться. В Дерпт, кажись... Есть такой город, матушка?
— Как же ему не быть!..
— Если бы не сегодняшний случай, мог бы внук твой выучиться, написать повесть «Тарантас» и весьма ею прославиться... — Карлик вдруг напрягся, но не сдержался и громко икнул.
— Тьфу! — не выдержала Екатерина Александровна. — Давай лучше ты, Дмитрий Степанович. На ком жениться мог?
— На Виельгорской Софье Михайловне, графа Михаил Юрьевича дочке. Императора Николай Павловича вижу посаженым отцом невесты.
— Другое дело, — Екатерина Александровна посветлела лицом, — Виельгорские — приличная фамилия... Как же его при таких дедах и тесте в сочинители угораздило? Чудны дела твои, Господи!
— Матушка! — вмешался Василий Тимофеевич. — Граф Михаил Юрьевич сон про скачущий памятник царю Петру...
— Слышала я про этот сон много раз. Третьего дня у Нарышкиных он его опять пересказывал...
— Так вот, — не пожелал уняться Василий Тимофеевич, — он этот сои поэту Пушкину перескажет, а тот пиесу напишет, «Медный всадник». Весьма будет считаться выдающаяся пиеса... Ик!
Екатерина Александровна с неожиданным для нее проворством схватила вязанье приживалки и через стол швырнула в карлика. Тот протестующе взмахнул ручонками и залопотал что-то неразборчивое.
— Что с него взять, с герметика... — пробормотала Архарова, разом переменив благоприятное мнение о Виельгорском; мысли ее, впрочем, были далеки от графа с его пристрастием к тайным наукам. — Я многих похоронила — детей и внуков тоже... Таков закон, и не нам его менять, но Софью жалко. По всему вижу, путного от Володеньки ждать не приходится, но ради дочери возьму грех на душу. Приступайте, — она махнула рукой, — приступайте, пока не передумала...
Шлейн сбросила простыню с мальчика.
— Тулемка, давай! — приказала она калмыку.
Тот схватил маленькое закоченевшее тельце так, будто еще совсем недавно не принадлежало оно живому существу, и принялся подбрасывать, мять, сгибать, растирать его; при этом Тулем мычал какую-то ему одному ведомую мелодию. Наконец он бросил трупик животом на стол, ударил ладонью по спине, перевернул и что есть силы звучно хлопнул по груди.
И мальчик заплакал. Шлейн захлопотала вокруг него.
Тулем обернулся к Архаровой, широко улыбнулся и что-то прошипел. Видно было, как во рту у него шевелится обрубок языка. Екатерина Александровна смахнула слезинку с молодого, без единой морщинки лица.
— ...А что до охранительных сил, — сказала она, словно отвечая кому-то. — то приставим к внуку Тита Ларионовича, уж он-то не подведет... Александра Николаевна, не суетись ты так, с ним уже ничего не сделается: Володенька теперь здоровее всех нас будет. Лучше образа открой, мне помолиться надо...
ЖРЕБИЙ
1816 г. Евгений Баратынский
Тусклым февральским днем 1816 года за столиками петербургского кафе Молинари сидели две компании.
Одна, из пяти воспитанников Пажеского корпуса, которые пришли сюда, обманув, каждый по-своему, дежурных офицеров, вела себя шумно. Особенно усердствовали Ханыков и Башуцкий — оба маленькие, вертлявые, они корчили уморительные рожи и, по всему было видно, старались попасть в центр внимания. Их товарищи Бонгескул и Креницын хранили задумчивость и лишь изредка роняли реплики; это было их обычное состояние — полноватый, склонный к флегме Бонгескул оживлялся, только когда заходила речь об очередной каверзе преподавателям; что же до Креницына, то он с тех пор, как был поименован в числе первых поэтов корпуса, играл во мрачноватого романтика и уж почти слился с этим образом.
Взгляды этих четверых молодых людей обращались на пятого их товарища — красивого, даже, пожалуй, чересчур красивого юношу. Вьющиеся волосы, высокий лоб, нос с легкой горбинкой, большие, в пол-лица, глаза и чуть припухлые чувственные губы создавали облик запоминающийся и несколько надменный. Не нужно было обладать особой догадливостью, чтобы понять, что именно он верховодит в этой компании. Звали красивого юношу Евгением Боратынским.