Ради моей семьи.
Ради сына.
Всплески воды сопровождают мой бег к беседке: я бью ботинками по лужам. С крыши ниспадают ливневые потоки. Ныряя сквозь водяную завесу на входе в беседку, я вижу заветную книгу.
Шелест багровых страниц на ветру…
Листаю…
Ну же! Страница триста три… быстрее!
Трясущимися пальцами я перелистываю страницу за страницей, умоляю бога дать мне хоть минуту. В ответ – грозовые раскаты. Вода льется с локтей, но книга отталкивает влагу.
Я добираюсь до надписи с моим спасением. Улыбаюсь (мысленно). Мир кружится. Ноги подкашиваются. Не успеваю даже заорать!
Из груди показывается острие. Кровь течет между пальцев…
Опоздал.
Последний раз поворачиваю голову и вижу лицо убийцы.
Голубые глаза…
Глаза моего предка…
Я падаю на пол, путаясь в одеяле.
Черт!
Руки трясутся. Одеяло противно липнет к потному телу. У горла тошнота. Опять этот сон! Третий раз за неделю, сколько можно?
Я бьюсь затылком о доски, чтобы окончательно проснуться. Ночной кошмар уползает в подворотню мозга, отвечающую за бредовые сновидения. Очень оно мне надо – видеть этот дом еще и во сне.
Побурчав минуту, я поднимаюсь, яростно пинаю одеяло и спускаюсь на кухню.
– Хоть бы штаны в стирку кинул, – слышу я голос Инги у окна. Она поливает цветы. – Сколько ты ходишь в них? Все недели, что здесь живешь?
Невеста откладывает лейку, подставляет табуретку к кухонным шкафам и достает коробку со столовыми приборами, звенит вилками, усердно натирая серебро замшевой тряпицей.
С тех пор как Инга акклиматизировалась в доме, она хозяйничает здесь. Ее это успокаивает. Инга расслабляется, смывая грязь, и эта ее особенность вызывает приступы экстаза у Илария, который не один теперь драит наш призрачный Титаник. Мне кажется, он едва не рыдает от счастья, когда видит Ингу с тряпкой.
– Спешу напомнить, что я не живу, а брожу неупокоенным трупом, – огрызаюсь я. – Как и ты, милая.
Рон хмуро косится на меня, продолжая кидать высохших мух на зажиточную паутину Жоржика. Недавно я выяснил, что у этого придурка по всему дому есть пауки-питомцы, которых он откармливает, но Жоржик – любимый.
– И ты решил зарасти плесенью? – журит Инга.
Я беру из корзины на столе шоколадный кекс, откусываю, поворачиваюсь к Рону и давлюсь. Еще бы не подавиться! Я хотел перевести на него стрелки, на того человека, который ходит, как бродяга-алкаш. Но… не ходит, а – ходил. Раньше на нем можно было увидеть только майку, заляпанную жиром, и порванные тре́ники, а сейчас он вполне прилично одет: джинсы и красная футболка с изображением Парижа.
Инга любит Францию. Рон так угодить ей хочет? Уму непостижимо. Он продолжает подкатывать к ней у меня на глазах?
– Ини права, – раздается возглас Илария, который читает книгу Зигмунда Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия». Парень сидит в белом махровом халате и с голубым полотенцем на голове, качает бокал с вином. – Я услышал запах твоих штанов, когда ты еще с лестницы спускался. В сочетании с моим Шато Лагранж это оскорбление. – Он мечтательно закатывает глаза. – Черт, увидел футболку Ронни и вспомнил, как гулял по светлым улицам Парижа, божественные моменты. Днем – модные показы. Вечером – потрясающее вино, аромат с нотами шоколада, вишни и обжаренных орехов. Бархатистый вкус. Глаза радует вид Эйфелевой башни. Magnifique!
Я утомленно растираю правый висок.
Начинается…
Немного алкоголя – и Иларий восхваляет изыски прошлой жизни, особенно жизнь во Франции: как он посещал выставки и вечеринки с известными дизайнерами, плавал по Сене с какой-то моделью и любовался базиликой Сакре-Кёр. Недавно он готовил нам лягушачьи лапки. Мне пришлось сделать вид, что я их ел, потому что жрать лягушек я стану разве что в следующей жизни, если перерожусь змеей, а вот Рон проглотил всю сковороду зараз – ненасытное, блядь, чудовище. Он целыми днями только и делает, что жрет, а в остальное время таскается за Ингой. Видимо, без пива ему туго приходится. Так что пусть себе жрет как слон, если это помогает ему не кидаться на домочадцев.