«Брось его. Спасайся сама. Он всё равно обречён».
— Заткнись! — в ярости крикнула Лара в темноту.
И в этот момент она увидела его. Щель света. Впереди, вверху. Это была лестница. Та самая, по которой они спускались. Она вела наверх, к спасительной плите в полу винного погреба.
— Давай! — скомандовала она, и они из последних сил бросились к спасению.
Они почти выбрались. Лара уже была на середине лестницы, таща за собой Тьягу, когда сверху раздался низкий, скрежещущий звук. Она подняла голову. Каменная плита, которую они с таким трудом отодвинули, неумолимо скользила на место, ведомая невидимой силой. Дом пытался замуровать их заживо.
— Нет! — крикнула она.
Адреналин ударил в кровь. Она отпустила Тьягу и одним рывком взлетела по последним ступеням. Просвет был уже не больше полуметра. Она протиснулась в него, ободрав плечи и бёдра, и вывалилась на каменный пол погреба.
— Тьягу! Руку!
Он был внизу, на лестнице, его лицо было полно отчаяния. Он протянул ей руку. Лара вцепилась в неё мёртвой хваткой.
— Давай!
Она тянула из последних сил. Её мышцы горели. Она упёрлась ногами в пол, натянув его руку как канат. Он карабкался, цепляясь за ступени. Плита двигалась всё быстрее, скрежет стал оглушительным. Сантиметр за сантиметром она вытягивала его из каменной ловушки. Когда его голова и плечи показались в проёме, плита с оглушительным грохотом встала на место, зацепив его ногу.
Он закричал от боли. Но он был снаружи. Он был спасён.
Они лежали на холодном полу винного погреба, покрытые пылью и кровью, тяжело дыша. Вокруг воцарилась тишина. Мёртвая, враждебная тишина побеждённого, но не сдавшегося дома.
Лара подползла к нему. Его штанина на левой голени была разорвана и пропиталась кровью. Глубокая, рваная рана.
— Больно? — спросила она, её голос дрожал.
Он посмотрел сначала на свою рану, потом на неё. А потом на астролябию, которую она всё ещё сжимала в руке.
— Да, — выдохнул он. И впервые за всё это время улыбнулся. Настоящей, живой, хоть и измученной улыбкой. — Но у нас получилось.
Он осторожно взял у неё из рук тяжёлый бронзовый прибор и провёл пальцем по серебряной шкале. Первый ключ был у них. Цена была высока. Но они заплатили её вместе.
Глава 29. Цена исцеления
Они лежали на холодном, пыльном полу винного погреба, и тишина, пришедшая на смену грохоту, была почти такой же оглушительной. Тёплая, липкая кровь Тьягу пропитывала её джинсы, а в руке она всё ещё сжимала тяжёлую, холодную астролябию. Триумф от победы стремительно угасал, вытесняемый реальностью: Тьягу был ранен, а они были заперты в самом сердце враждебного дома.
Его улыбка погасла, сменившись гримасой боли, когда он попытался сесть.
— Не двигайся, — скомандовала Лара, и её голос, на удивление, прозвучал твёрдо и уверенно. Адреналин отгонял страх, оставляя место для холодной, практичной ярости. Она переключилась в режим реставратора, для которого любая рана — это повреждение, требующее немедленного вмешательства.
Она осторожно разорвала ткань его брюк, чтобы лучше рассмотреть рану. Каменная плита раздробила кость и разорвала плоть. Рана была глубокой и выглядела ужасно.
— Нам нужен врач, — сказала она.
— Нет, — его ответ был хриплым, но категоричным. — Никаких врачей. Никогда. Они задают слишком много вопросов. Помоги мне подняться.
Это оказалось легче сказать, чем сделать. В подземелье он был слаб и почти беспомощен, но здесь, наверху, в стенах своего дома, к нему возвращалась сила. И вес. Он тяжело опёрся на неё, и они, как два раненых солдата, побрели по коридорам к его апартаментам.
Он отвёл их не в её комнату, а в свою спальню — огромное, сумрачное помещение с массивной кроватью под балдахином и высоким окном, выходившим на разорённый бурей сад. Он рухнул в кресло, и его лицо снова стало мертвенно-бледным.
— Аптечка… в ванной, в нижнем ящике, — прошептал он, закрывая глаза.
Лара нашла большой старинный несессер, в котором был не просто набор пластырей, а почти полный комплект полевого хирурга: антисептики, бинты, шёлковые нити, иглы. Её на мгновение передёрнуло. Она поняла, что за свои двести лет он не раз имел дело с ранами, которые приходилось зашивать самому, вдали от чужих глаз.
Она опустилась на колени перед его креслом.