Пан Якуб недовольно покачал головой. Что за наивность! Чего он хочет! Помочь Господу, повернуть время и череду вещей вспять, смешать вечер с зарей нового дня? Да святится имя Твое, Вечносущий, что наводит на землю сумерки.
— Ани басар вадам, я человек из крови и кости, — медленно декламировал он. — Разве не это твердил Создателю сам Моше Рабейну? Неужто мы лучше него? Сказано: девяносто девять покинут этот мир от горя, и лишь один согласно воле Господа.
Директор вспылил. Он еще будет говорить! На каждую строку Писания можно найти три в ответ. Наши мудрецы не жалели слов для своей науки. Толстые пергаментные книги заполнены по самые края, чтобы этим двоим было о чем препираться.
— Что это за утешение, если я все равно не доживу? — прошипел он зло.
— Разве мудрец не сажает деревья для будущих поколений? — спросил пан Якуб серьезно. — Не так ли учит нас мидраш? Истина старше бессмертной души.
— Будущие поколения отравлены. — Директор покачнулся. — Станет горящей смолой земля, что ночью и днем не гаснет, будет вздыматься дым постоянно, пустынна из рода в род. Станут по ней ходить те. Или вот вроде него, недобитые.
Он многозначительно посмотрел на меня. Глаза сверкали. Что ты здесь делаешь? Перестань разнюхивать, возвращайся домой, к своим делам, ноги в руки и беги поскорее, перережь узы, забудь и оставь наконец нас одних.
— После нас уже ничего не будет, — прошептал он.
Пан Якуб не поддался на провокацию. Он мгновение потоптался на месте, с жалостью посмотрел на директора и прохрипел, сдерживая гнев:
— Вот ведь еврейское упрямство! Назло себе и мне спутать Сион с Эдемом. Чтобы у других отнять последнюю надежду! Где те? Какие те? Что ты плетешь?
Директор молчал. Пан Якуб затих. Мгновение гладил высокий лоб и снова отозвался, уже мягче:
— А ему позволь жить. Мешает тебе разве, что он сюда приехал? — Он повернулся ко мне. — Мы вам уже надоели? Да, молодой человек? Лучше девчонок лапать, чем слушать двух стариков.
Директор машинально поправлял загнутые углы пластиковой скатерти. Вынул из кармана мятый платок и стал нервно стирать чайные потеки. Потом сел на свое место и мрачно опустил голову.
— Еврейская судьба давит, как скала. — Голова его беспомощно склонилась. — Говорят: как приятно быть евреем! Того и гляди — раздавит это сладкое бремя, — истерически рассмеялся он.
— Спятил! — заявил пан Якуб. — Совершенно спятил!
Тот притворялся, будто не слышит. Только дрожал, переломившись пополам, озябший, и ужасно стучал зубами. Пан Якуб набросил ему на плечи свой шерстяной свитер, а когда и это не помогло — закутал в принесенное из холла узорчатое покрывало.
— Потом сделаю чай. Или, хочешь…
Он нагнулся и что-то шепнул ему на ухо. Директор пансионата еще больше съежился. Внутри него что-то гремело, словно пересыпались зернышки фасоли.
Пан Якуб раздраженно фыркнул. Посмотрел в мою сторону и движением подбородка показал на дверь.
— Нам уже пора, — распорядился он. — Молодой человек, у вас есть багаж?
— Да, наверху, — подтвердил я.
— В таком случае встретимся на крыльце. Собирайтесь. Ну, вперед! Не будем терять время, — добавил он то ли себе, то ли директору.
Тот не двигался, явно ошеломленный. Он напоминал потертого плюшевого мишку, мягкую игрушку, из которой сыплется истлевшая пакля. Поглядывал на пана Якуба с выражением болезненного упрека на лице.
— Не надо, перестань! Что за сцены ты устраиваешь?! — Пан Якуб был явно раздосадован. — Тебе необязательно с нами идти, мы отправимся вдвоем. А ты карауль наше гнездо. А то разворуют все. — Он положил руку мне на плечо.
Директор вздрогнул и жалобно спросил:
— Один?
— Я вернусь, только провожу его на станцию.
— Хорошо, только чтобы не получилось так, что это займет у вас несколько часов. — К директору вдруг снова вернулись силы и желание брюзжать. — Уже вечер. В лесу теперь небезопасно. Заблудитесь где-нибудь. Который час? Будет еще поезд?
— Не беспокойся, мы не пропадем, — отрезал пан Якуб.
— Как тебе угодно. Я приготовлю ужин.