Пансионат: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вначале были железнодорожные пути. Среди зелени, между небом и землей. Станции, точно бусинки на шнурке, нанизанные так плотно, что поезд, едва успев хорошенько разогнаться, уже должен был тормозить перед очередной остановкой. Бетонные перроны, узкие и хлипкие, с лесенками и крутыми ступеньками, вырастали прямо из песка, словно построенные на дюнах. Станционные павильоны напоминали старомодные киоски: продолговатый выгнутый навес, по бокам — ажурные буквы, которые, казалось, парили в воздухе.

Мне всегда нравилось подглядывать за ними, начиная с первой пригородной станции, когда густая застройка начинает стремительно рассыпаться, а мир — расширяться до немыслимых прежде размеров.

К счастью, железнодорожные пути я нашел там, где оставил в последний раз. Они решительно бежали вперед, стремясь слиться с горизонтом, отсюда едва различимым, прикрытым природой, или, напротив, — исчезнуть в потаенном небесном туннеле и дальше мчаться уже по ту сторону, в совершенно ином, неведомом мире.

Вдоль железнодорожных путей тянулась дорога, песчаная, вьющаяся среди островков вереска, а дальше шоссе, обычное, пригородное. За окном мелькала земля автосервисов, фастфудов и пестрых вывесок, намалеванных на куске жести. Наскоро оштукатуренные коробки из пустотелого кирпича и придорожные крепости вытеснили деревянную архитектуру. Устроились с комфортом, ни в чем себе не отказывая, уверенные в успехе, не обремененные старостью. Отдельные развалюшки еще держались. Притулившись у самых путей, извиняясь, что задержались на этом свете, они судорожно цеплялись за траву, но та не в силах была предотвратить их неминуемую гибель. Кое-где торчали над землей одинокие голубятни. Старые птицы толпились на покатых навесах, тесня друг друга, касаясь крыльями и толкаясь, хотя вокруг было сколько угодно места, не менее подходящего для того, чтобы покрывать его пятнышками помета. Испугавшись грохота вагонов, они взлетали, чтобы, сделав несколько беспокойных кругов над сетью проводов, когда состав исчезнет вдали, вернуться к своим занятиям.

Поезд стал тормозить в гуще разветвлений, миновал заросшую кустами печальную загрузочную платформу и с достоинством подкатил к конечной станции. Было, вероятно, около полудня, может, чуть больше — единственный вывод, который позволяло сделать расписание. Стрелки вокзальных часов застыли на месте, а я не намерен был ждать, пока они снова начнут свое кружение, догоняя упущенные секунды. Навьюченная вещами толпа поспешно проплыла мимо, освобождая от своего присутствия.

Дальше нужно идти пешком, недалеко, дорогу я, пожалуй, найду. В этих краях убывание материи ощущалось менее болезненно, процесс распада, казалось, замедлился, проявив некоторое милосердие по отношению к собственным подданным. В сущности, все тут было по-прежнему, против правил, словно в реальности безумца.

Солнце стояло еще высоко над редкими кучевыми облаками. Паутина осенних красок заволакивала силуэты домов, превращая четкие контуры в живописные образы, парящие в вибрирующем от света воздухе.

Железная дорога была здесь однопутной — второй путь разобрали лет сто назад. Привислинская ветка. Так всегда говорили дома. Не «Отвоцкая», а «Привислинская». Или просто «ветка». Не знаю почему. Название, которое я помню столько же, сколько самого себя. Как «Налевки», «Площадь Красиньских», «Генсья, 18» и «Свентоерская, 13», где, на углу с Новинярской, стоял наш дом. То есть дом был до войны, но о Свентоерской говорили в настоящем времени, словно она продолжала существовать. Как и наш пансионат.

Дома здесь строили быстро: балочная конструкция, обшивка из досок да немного хвои внутрь, чтобы тепло не уходило. Надо сказать, они оказались живучими — будучи на полстолетия с лишним старше своих самых старых обитателей. Притворяются не осиротевшими. Они всегда умели держаться с достоинством. Традиция и современность, эклектическое решение. Резные крылечки, прячущиеся среди кустов жасмина, и ставни с вырезанной звездочкой, увитые диким виноградом, ровно подстриженным вдоль рам, чтобы не загораживал свет. Галерейки с перильцами, башенки, остроконечные шпили на чешуйчатой крыше, с петушком или без. Если не с петушком, то с флажком. И застекленные веранды, террасы с лежаками — последний писк тогдашней моды. Высокие потолки, светлые сухие комнаты с большими окнами, для легочных больных — христиан и иудеев. Летние и зимние помещения, на первом и втором этаже, цены умеренные. На втором дешевле, потому что нужно подниматься по лестнице, зато уютнее. На любой вкус, для пациентов и отдыхающих все удобства — электричество, ванны, душ, горячая и холодная вода. Изысканная кухня, для желающих — диетическая, на сливочном масле. Постоянный врачебный контроль, перед каждым заездом тщательная дезинфекция. И леса чуть больше гектара. Шик-блеск, пусть не Карлсбад, но и не Чехочинек. Улицы, вымощенные базальтовой брусчаткой, пальмы в деревянных кадках и газовые фонари, атмосфера и элегантность. А на улицах кондитерские и кафе-мороженое, буфеты (экскурсионным группам — скидка), колониальные товары (чай, кофе, какао различных фирм, табачные изделия), читальни и залы для игры в карты, концерт-холлы и молитвенные дома, контора периодических изданий (доставка первым поездом и рассылка подписчикам дважды в день), а также продажа марок и открыток с видами, медицинские весы, бильярд и радио!

Летними вечерами толпились на главной улице отдыхающие, варшавские обыватели фланировали взад-вперед, мерцали фонарики. Пары кружились до упаду на танцплощадках, по вечерам оркестр зазывал на танго: «ах, все… или ничего…». Безмятежно, словно мир не катился прямиком в пропасть. Люди флиртовали и плодили детей. Владельцы пансионатов подсчитывали прибыль, а отдыхающие договаривались о комнатах на будущий год. Только в лесных больницах догорали в расцвете лет чахоточные. Двуколка похоронного общества везла потом их исхудавшие тела, завернутые в саван, — по широкому тракту, на запад, в бейт хаим, дом жизни.

Из-за деревьев показалось наконец деревянное здание санатория Гуревича. Оно смотрело на улицу мертвыми окнами, причудливые арки террас гляделись в грязные стекла, любуясь своей непреходящей красотой. Уже недалеко. Дорога делала здесь крутой поворот, бросая заведение на произвол судьбы. У переезда горбатая будка путевого обходчика поблескивала гнилыми досками. Из трубы взлетала к небу, вполне жизнерадостно, струйка дыма.

Дальше была лесная тишина, благоухающая шишками.

Из гущи зелени показалось трехэтажное оштукатуренное строение, покрытое жестяной, слегка покатой крышей. Выцветшая красная табличка сообщала, что функции его остались прежними. Дом отдыха.

Давно я тут не был.

За забором по-прежнему жил своей обособленной жизнью сад. На вид обыкновенный, каких множество «по этой ветке». Всего ничего — деревца да кусты, несколько бетонных дорожек с фонариками, клумбочка бегоний, оттененных серебристым крестовником, скамейки. Этот сад всегда стремился быть анклавом в анклаве, выпав из природы и истории, и жить потаенно, по собственным законам. Словно наперекор всей эпохе, всем тем временам, что пытались его упразднить и спихнуть вместе с домом в прошлое. Он был, пожалуй, более влажен, чем остальной лес, хотя сосны в нем росли такие же, как за оградой, рыжие и кривые. Летом здесь можно было посидеть на лежаке или раскладушке, а то и прямо на мягкой траве, усыпанной колючими шишками. Было многолюдно и шумно. Жизнь бурлила.

Калитка, к счастью, открыта. Пересекаешь сад — и ты уже на веранде. Всего пара шагов, хотя в детстве казалось, что далеко.

На этой дорожке я учился ходить. От калитки до веранды и от веранды до калитки. Большое путешествие. Это здесь, в одной из проволочных мусорных корзин, я обнаружил дохлого голубя. Он смотрел на меня открытыми глазками. Я с криком убежал и еще много дней избегал этой аллейки. Предпочитал слалом между деревьями. Или собирание шишек в пластмассовое ведерко. Пани Стефа научила меня выкладывать на земле портреты из шишек и мха. Например, портрет пана Абрама. Из красных шариков рябины получались отличные глаза. Пан Абрам глядел приветливо, у него были уши из листьев и зеленые щеки. Потом прошел дождь, и на следующий день от пана Абрама мало что осталось. Пан Леон предпочитал стругать лодочки из мягкой сосновой коры. Вполне мужское занятие. Раз-два. Швейцарский перочинный ножик мелькал в его руках, потому что только пану Леону разрешалось стругать лодочку. Малыш непременно поранится. Он должен получить профессию! Вырастешь — станешь инженером-корабельщиком. Мачту сделаем из палочки, вот, смотри. И паруса. Из чего бы нам сделать паруса? Можно из газеты, но газеты пану Леону всегда было жаль, поскольку он чего-то в ней еще не прочитал, и мои лодочки вечно оставались без парусов и в конце концов канули на дно мешка с коллекцией палочек и полевых камней.

Я прошагал по тропинке, отвернувшись в том месте, где в мусорной корзине мог лежать тот мертвый голубь. Входная дверь закрыта. Звонок, видимо, не работает, во всяком случае, на его зов никто не явился. Казалось, все здание погружено в сон. Окна захлопнуты, на террасе никого, пустые балконы. Погода неустойчивая, так что даже на веревках ничего не сушится, лежаки сложены, чтобы не намокли.

Остается черный ход. Как-то глупо — заходить с черного хода. Словно незваный гость. Но не стоять же тут до скончания века?

— Вы к кому?

Этим вопросом она застала меня врасплох. Выросла, точно из-под земли, хотя наверняка пришла по одной из аллеек. Кажется, дверь в столовую приоткрыта? Почти неразличимая в сером твидовом костюме. Похожая на восковую куклу. Кривая и сухонькая, она ходила, отклоняясь назад и выставляя вперед бедра. Рыжая, завитая кудельками голова беспокойно подрагивала, точно у белки, она посматривала на меня искоса, то одним глазом, то другим. Бледность кожи прикрыта румянами. Узкие сухие губы ярко накрашены кармином. Она то и дело проводила по ним кончиком языка, словно желая убедиться, что они по-прежнему на своем месте.

— Я? К себе, — пробормотал я.

— К себе? — Она явно возмутилась. — Это дом отдыха.

Она встала так, чтобы загородить своей тщедушной фигуркой ступеньки крыльца. Я притворился, что не замечаю их.

— Знаю и хотел бы войти внутрь.

— Почему вы хотите войти? — Она мне не доверяла.

— Я здешний, — не нашел я другого объяснения. — Я тут когда-то жил.

— Жил? Что значит — жил? А кто вы? Я вас здесь раньше не видела.

— Давно, я здесь давно был. — Это прозвучало неубедительно.

— Что значит давно? Насколько давно?