— Получается, мы одно лечим, разрушая другое, — прошептала Ева. — Это бизнес, а не медицина.
— Доктор Беннет, — теперь голос Вероники стал ледяным. — Препарат утверждён. Он в протоколе. А вы... вы ничего не можете с этим поделать. Разве что... — она усмехнулась, — баллотируйтесь в сенат. Зарубите законопроект. Проголосуйте против.
Ева медленно выпрямилась. В её взгляде не было страха — только усталость и понимание.
— Один голос не перекричит деньги и власть.
На секунду повисла тишина. Где-то за окном хлопнула дверь машины, слышались смех и всплеск бокалов — праздник продолжался.
А здесь, в этом кабинете, продолжалась война. Тихая, опасная, без громких выстрелов — но с последствиями пострашнее любого вируса.
Ева сжала руки в кулаки.
— Хорошо. Первый отчёт будет в срок. Но если хоть один случай покажет отклонения — я остановлю всё. Вы меня знаете.
— Мы рассчитываем на вашу профессиональность, — мягко сказала Вероника. — А ещё... на ваше молчание.
Они смотрели друг на друга. Две женщины, по разные стороны невидимой черты. Только одна из них ещё верила, что можно что-то изменить.
Мэр Коул всё это время молчал, лишь изредка кивал, будто соглашаясь с обеими. Он уже сделал свой выбор.
— Какая схема?
— Три введения с интервалом в 72 часа. Под постоянным наблюдением. Мы уверены в успехе.
— И если они умрут?
Вероника посмотрела прямо.
— Они не умрут. Но если случится непредвиденное — у нас есть купирующие протоколы. Восстановление тканей начинается в течение часа после введения.
— Это… — Ева провела пальцами по виску, — …это не наука. Это игра в бессмертие.
Вероника сделала шаг ближе. Её голос стал мягким, почти сочувственным:
— А разве ты никогда не хотела вернуться назад? Спасти хотя бы одну жизнь, которую потеряла? Дать второй шанс… себе?
В глазах Евы мелькнуло что-то личное. Боль. Сомнение.
— Я подумаю. Но если хоть один из ваших образцов окажется нестабильным — я подам официальное заявление в медицинский комитет.
— Конечно, — кивнула Вероника. — Мы ведь на одной стороне, не так ли?
Ева ничего не ответила.
Вероника поднялась из кресла, отряхнула подол дорогого пальто и, едва заметно улыбнувшись, направилась к выходу.
— Всего доброго! Мне пора ехать. — И не дожидаясь ответа, мягко прикрыв за собой дверь, исчезла в коридоре.
В кабинете остался только мэр и Ева. Он развалился в кресле, с бокалом виски в руке, и лениво помешивал янтарную жидкость, глядя сквозь неё, будто вглубь собственного бессилия.
Ева стояла на месте, потом подошла к столу, медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Положила руки на гладкую поверхность стола, наклонилась чуть вперёд и заглянула ему в глаза:
— Ты всё слышал? Это возмутительно. Разве так должны проводиться испытания? — её голос дрожал от ярости. — Я чувствую себя не врачом, а палачом.
Мэр Коул тяжело вздохнул.
— Ева, дорогая… — он отпил глоток и отставил бокал. — А что мы можем сделать? У них власть. Они… хозяева этой жизни.