Книги Земноморья: читать начало книги онлайн

К моменту появления «Волшебника Земноморья» ни одной подобной книги еще не существовало. Это действительно было нечто новое, оригинальное. Но тем не менее роман был достаточно традиционен – чтобы не очень пугать критиков. В итоге «Волшебник» был принят хорошо. Помогла этому и премия Boston Globe-Hom Book Award, и тот факт, что фэнтези не предназначается для какого-то определенного возраста, а является литературой, доступной любому, кто умеет читать. Мой «Волшебник» никогда не попадал в список бестселлеров, но год за годом постоянно сохранял свою читательскую аудиторию. Эта книга никогда не исчезала с прилавков магазинов.

Условность данной истории и ее оригинальность связаны с тем, что она существует в рамках принятой и узнаваемой традиции, с которой я выросла, и частично была этой традиции подчинена. Это традиция волшебных и героических сказок, которых существует великое множество; они обрушиваются на нас широкой бурной рекой, берущей начало высоко на вершине Мифа и представляющей собой как бы слияние или пересечение правдивой народной истории и волшебной сказки, классического эпоса и средневекового романа, традиций Возрождения и Востока, романтической баллады, викторианской образной сказки и фантастических приключенческих романов двадцатого века – таких как цикл произведений о короле Артуре Т. Уайта или великое произведение Дж. Толкина. Большая часть этих потрясающих произведений была написана для взрослых, но модернистская литературная идеология ухитрилась почти все их перевести на запасной путь, сделав литературой для детей. И ребятня стала с удовольствием купаться в этом море приключений и плавала там, как рыбки в своей естественной среде, по крайней мере до тех пор, пока кто-то из учителей или профессоров не заявил, что им давно пора вылезать, обсушиваться и после этого дышать уже исключительно воздухом модернизма.

Часть тех традиционных произведений, которые я знаю лучше всего, была написана (или переложена для детей) в основном в Англии и Северной Европе. Главными героями в этих произведениях, естественно, были мужчины. Если история носила героический характер, то главную роль в ней исполнял непременно белый мужчина; те же персонажи, у которых кожа была темной, были отнесены к существам низшего порядка или даже злодеям. Если же на сцене появлялась женщина, то она обычно играла второстепенную роль некоего пассивного объекта, который либо страстно любят, либо от чего-то спасают, – этакая прекрасная светловолосая принцесса; если же она оказывалась активной (темноволосой смуглой ведьмой), то обычно несла с собой разрушения или служила причиной трагедии. Впрочем, так или иначе, истории эти были не о женщинах. Они были о мужчинах. О деяниях мужчин. О том, что для мужчин важно.

И в этом смысле мой «Волшебник Земноморья» абсолютно традиционен. Главный герой делает то, что и полагается делать мужчине: использует свою силу, ум и храбрость, чтобы подняться из самых скромных низов на вершину славы и могущества в таком мире, где женщины вторичны, то есть в мире мужчин.

Но в ином отношении мой роман традиции отнюдь не следовал. Впрочем, введенные мной подрывные элементы почти не привлекли внимания и именно потому, что я вполне сознательно пошла на хитрость. Слишком многие белые читатели в 1967 году не были готовы принять то, что у главного героя кожа темно-коричневого цвета. Но, начиная читать роман, они и не ожидали, что он такой. Я сознательно не давала описания внешности Геда, и нужно было здорово углубиться в текст, прежде чем становилось ясно, что Гед, как и большинство других жителей Земноморья, не белый. Его соплеменники, жители Архипелага, обладают различными оттенками кожи – от медного до коричневого и почти черного в Южном и Восточном Пределах. Если среди них и встречаются светлокожие люди, то у них предки всегда с далекого севера или с Каргадских островов. Завоеватели-карги, появляющиеся в самой первой главе «Волшебника», абсолютно белокожие. Красавица Серрет, которая и в юности, и в зрелости предает Геда, – белокожая. У самого Геда кожа цвета темной меди, а его друг Ветч и вовсе темнокожий. Таким образом, я бодалась с расистской традицией, как бы выступала с неким заявлением, но делала это втихую, и мое новшество прошло почти незамеченным.

Увы, в то время у меня не хватало ни сил, ни влияния, чтобы сражаться с прямым отказом многих оформительских отделов помещать на обложку книги портрет цветного героя. Лишь много лет спустя, после появления множества разнообразных белоснежных Гедов, Рут Роббинс предложила свой вариант: изображенный в профиль красивый сильный молодой мужчина с медно-коричневой кожей, и это оказалось для меня единственным правильным вариантом обложки.

Роман «Волшебник Земноморья» отходит в сторону от традиции и в смысле назначения того или иного персонажа героем или злодеем. Героические сказки и приключенческие фэнтези традиционно направляют справедливого (и праведного) героя на войну с неправедными врагами, которых он обычно и побеждает. Это условие и до сих пор является настолько доминирующим, что воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Конечно же, героическая фэнтези – это когда хорошие парни сражаются с плохими парнями, то есть идет война Добра со Злом.

Но в Земноморье нет никаких войн. Нет воинов, нет армий, нет стрелкового оружия и боевых машин. Ничего такого, что свойственно die militarism, что пришло еще из артурианской саги и других старинных источников и что теперь под влиянием компьютерных фантазийных военных игр стало почти обязательным.

Но я не считала и не считаю это обязательным; мои мысли вообще в сторону военных действий никогда направлены не были. Мое воображение отказывается ограничивать полями сражений все те элементы, что составляют основу любой приключенческой истории и делают ее увлекательной, – опасность, риск, вызов, мужество, храбрость. Герой, весь героизм которого в том, чтобы убивать людей, мне неинтересен; мне кажутся отвратительными гормональные монстры нашего кино и телевидения, осуществляющие почти механическую резню в сражениях с бесчисленными батальонами закованных в черные латы желтозубых и красноглазых демонов.

Война как моральная метафора ограниченна, ограничивающа и опасна. Уменьшая количество выбора действий до войны против кого бы то ни было, вы делите мир на нас (хороших) и их (плохих) и обедняете этическую сложность и моральное богатство нашей жизни рамками Да/Нет или Вкл./Выкл. Это пустое ребячество, дающее ложное направление и ведущее к деградации. В историях всегда стараются уйти от конкретного решения, если герой начинает вести себя в точности как злодей, действуя с безмозглой жестокостью и верша насилие; однако герой всегда находится на правильной стороне, а потому должен победить. Так что же, правильный значит могущественный? Или могущественный значит правильный?

Если война – это единственный возможный вариант фэнтезийной игры, то могущественный значит правильный. Именно поэтому я не играю в военные игры.

Чтобы стать тем человеком, каким вполне может и должен стать Гед, ему необходимо выяснить, кто или что является его настоящим врагом. Он должен также понять, что значит быть самим собой. Это требует не войны, а долгих поисков и внезапных открытий. Осуществляя поиск, Гед чудом минует смертельную опасность, переживает тяжкую утрату и страдания. Но совершает открытие, которое приносит ему победу, ту самую победу, которая не является просто итогом битвы, а дает начало новой жизни.

Гробницы Атуана

Пролог

– Домой, Тенар! Домой!

В горной долине вот-вот должны были расцвести яблони; среди набухших бутонов в сумеречной тени сада неяркой звездочкой вспыхнул первый розово-белый цветок. Между деревьями по молодой густой траве, покрытой росой, бегала маленькая девочка. Бегала просто потому, что ей весело было бегать. Услышав, что ее зовут, она не сразу повернула к дому, а сделала по саду еще один большой круг и только потом побежала к матери. Та стояла на пороге со свечой в руках и смотрела, как хрупкая крошечная фигурка подскакивает и подлетает на бегу, словно пушок чертополоха над густой травой, темнеющей под деревьями.

Прислонившись к стене хижины и очищая испачканную землей мотыгу, отец девочки сказал:

– Ну зачем ты так прилепилась сердцем к этой малышке? Все равно ведь через месяц ее заберут. Навсегда. Она для нас все одно что умрет. А ты прямо-таки прикипела к ней… Да и то – пользы-то от девчонки никакой. Если б они хоть заплатили за нее, тогда еще куда ни шло, а то ведь заберут – и ни гроша! Заберут, и все тут.

Мать ничего не сказала; она любовалась дочкой, которая остановилась и смотрела сквозь ветви яблонь туда, где над высокими холмами, над садами ярко-ярко сияет в небе вечерняя звезда.

– Она же не наша! Ее у нас отняли когда еще! Явились и сказали: ваша малышка должна стать Великой Жрицей. Ну что ж ты никак этого не поймешь! – В хриплом голосе мужчины слышались досада и горечь. – У тебя ведь еще четверо. Они-то останутся при тебе, а с этой все кончено. И незачем к ней привязываться. Пусть уходит!

– Когда придет время, – промолвила женщина, – я ее отпущу.

Она наклонилась навстречу девочке, которая спешила к ней, ступая маленькими босыми ножками прямо по мягкой влажной земле, подхватила на руки и пошла в дом. Но чуть помедлила на крыльце, прижала малышку к себе и поцеловала в темноволосую головку. Светлые, золотистые волосы матери как бы вспыхнули в отблесках пламени очага, освещавшего убогое жилище.

Муж остался снаружи, хотя ноги его тоже были босы и застыли от ледяной росы. Ясное весеннее небо над ним постепенно темнело. Невидимое в густых сумерках лицо мужчины было искажено горем – неизбывным, тяжким, злым, – которое он никогда бы не сумел выразить словами. В конце концов он лишь пожал плечами и пошел следом за женой в освещенную комнату, откуда доносились звонкие голоса детей.

1

Поглощенная

Один-единственный раз резко протрубил горн и смолк. Наступила тишина, прерываемая лишь шарканьем множества ног, медленно двигавшихся в такт негромкому барабанному бою. Через трещины в куполе Тронного Храма, через огромную дыру над колоннадой, где обвалилась целая секция кирпичной кладки и вся черепица, на пол падали косые неверные лучи солнца. Солнце взошло не более часа назад. Воздух был неподвижен и холоден. Сухая трава, умудрившаяся прорасти между мраморными плитами пола, серебрилась инеем, высокие былинки ломались, задетые длинными черными одеяниями жриц.

Жрицы шли по четыре в ряд длинной колонной. Барабан упрямо выстукивал одно и то же. Кроме молчаливых жриц, вокруг не было ни души. Факелы в руках облаченных в черное женщин казались бледно-красными, когда жрицы ступали в полосы солнечного света. А там, где было потемнее, – ярко вспыхивали. За дверями Храма, на крыльце, стояли мужчины – охранники, трубачи, барабанщики; внутрь могли пройти только женщины. Жрицы в черных платьях и плащах с капюшонами медленно брели к огромному пустующему трону.

Вошли еще две высокие, закутанные в черное женщины – одна гибкая и подвижная, другая медлительная, тяжеловесная, ступающая враскачку. Между ними шла девочка лет шести в прямой белой рубахе без рукавов, с непокрытой головой, босиком. Она казалась на удивление маленькой. У подножия лестницы, ведущей к трону, где уже выстроились темными рядами остальные жрицы, высокие женщины остановились и чуть подтолкнули девочку вперед.